Но не успел я насладиться своим собственным актёрским мастерством, как Рина, стоявшая рядом, вдруг тихо, почти незаметно, но с таким вызовом, взяла и подхватила мою губу зубами. Лёгкий, быстрый, но очень ясный прикус — и её дыхание коснулось моей кожи.
— Не обижай свою сестру, — прошептала она, глядя прямо в глаза, а я в этот момент почти забыл, что мы стоим не одни, а среди друзей.
— Как ты поняла, что она моя сестра? — удивился я, приподняв бровь.
— Мы с Владиком такие же, — ответила она просто, словно это было очевидно.
— Она мне не родная сестра, — пояснил я.
— Но всё равно семья, — чуть улыбнулась Рина. — Даже если троюродная.
— Ну не такая уж дальняя сестра, — вмешалась Танька, смеясь. — Я ему двоюродная. А он никому не говорит. Вот, видишь, даже Макс стоит и пытается понять, шутка ли это.
— Соловьёв, а где я это пропустил в твоей биографии? — возмутился Макс, поднимая руки.
— Не вопи, — лениво бросил я.
— Сукин ты сын, Соловьёв, — фыркнул он. — Хотя тебе можно, как-никак сын мэра.
И вот эти слова — будто камень в воду. Всё замерло. Даже солнечный свет, казалось, стал тяжелее. Все взгляды, как по команде, обернулись на Макса. Я почувствовал, как у меня внутри что-то сжалось. Ну сука. Я видел, как напряглась Рина. Её плечи слегка приподнялись, пальцы — сжались в кулаки, и взгляд — резкий, быстрый, как удар ножом — в мою сторону.
Она не знала. Я ей не говорил. И теперь чувствовал, как её недоверие уже поднимается на поверхность, острое, опасное. Я знал этот взгляд — он всегда появлялся у неё, когда она чувствовала, что кто-то скрывает от неё что-то важное.
— Сука ты, Макс, — процедил я, делая шаг в его сторону.
— А она разве не знала? — Макс даже не выглядел смущённым, просто указал на Рину, будто это оправдывало его.
— Не знала, — спокойно, но с каким-то тяжёлым акцентом подтвердил Влад.
Рина переводила взгляд с меня, на Влада, потом на Егора, на Макса и обратно. Я видел, как в её голове, словно в калейдоскопе, прокручивались мысли. Она пыталась понять, где шутка, а где правда. Её карие глаза блестели — не от слёз, нет, а от того, что она почувствовала: вокруг неё все знали что-то, что скрывали от неё. И сейчас она решала — верить или уже отвернуться.
— Вы все знали, да? — её голос прозвучал тихо, но в нём была та самая сталь, от которой даже я внутренне вздрогнул.
— Рин, давай сядем, и тебе расскажем? — Влад сделал шаг к ней, протянул руку, словно хотел успокоить.
Она не двинулась. Вместо этого обхватила себя за плечи, как будто хотела защититься от ветра, которого даже не было. Я знал, что её терзает сейчас не сам факт того, что я — сын мэра, а то, что в её голове эта новость мгновенно сложилась в уродливую картинку: «бывшая шлюха» рядом с человеком, у которого богатая семья, влиятельный отец. Я знал, что она в этот момент думает — что я, может быть, смотрю на неё сверху вниз. Что мы — из разных миров, и мой мир слишком легко может растоптать её.
Только она не догадывалась об одном — мои родители уже приняли её. Не формально, не «ради меня», а по-настоящему. Мать видела в ней ту же силу, что и я. Отец уважал её за прямоту. Но как я мог объяснить это сейчас, когда в её взгляде уже начали проступать колючие осколки недоверия?
А вокруг стояла тишина. Даже Егор не курил. Даже море, казалось, замерло. И я понимал — либо я сейчас заберу её из этого круга взглядов и слов, либо потеряю тот хрупкий огонёк, что она только начала мне открывать.
Танька, как всегда, попыталась сыграть роль громоотвода, встав между бушующей Риной и остальными, но её мягкая, чуть насмешливая интонация и привычная бравада в этот момент звучали почти жалко — словно пыталась успокоить шторм, махая перед ним носовым платком. Она тихо, но настойчиво шептала что-то вроде: «Октябрина, соберись, мы сейчас поговорим… ну же, дурочка…», и даже добавила с какой-то странной нежностью, но и упрёком: «Дурак ты, соловушка». Но Рина не слышала. Она даже не моргала. Её глаза, блестящие, как натянутые струны, были прикованы только ко мне — остальное перестало существовать.
Я знал, почему она смотрит так. Да, я сказал ей, что тату-мастер. Да, рассказал про работу, про иглы, про краску, про бесконечные эскизы. Но я умолчал о другом. О том, что именно мои родители — те, чьи фамилии открывают любые двери в этом городе — купили эту яхту. Что именно они сделали так, чтобы врачи в больнице относились к Рине не просто как к пациентке, а как к чему-то редкому, ценному, как к королеве, которой нельзя отказать ни в чём. Что они сами узнавали, чего ей не хватает, что нужно — даже те мелочи, которые сама она стеснялась озвучить. Что именно они, через какие-то свои связи и тихие договорённости, нашли для неё психотерапевта, о котором врачи говорят шёпотом, потому что его расписание расписано на годы вперёд. Да, всё это было инкогнито, потому что они не хотели, чтобы она чувствовала долг или неловкость. Но они переживали за неё… и за меня.