Мы с Владом подплыли, вцепились в поручни и, не чувствуя собственных рук, взобрались на палубу. Там её уже уложили на спину. Матрос, с сосредоточенным, жёстким лицом, ритмично надавливал на её грудь, пытаясь вернуть сердце к жизни. Второй делал искусственное дыхание, его ладони дрожали, но движения были чёткими, отточенными.
— Ну же… давай… — шептал я, стоя на коленях рядом, не в силах коснуться, боясь, что любое моё движение может стать лишним.
Влад опустился с другой стороны, его руки были сжаты в кулаки так сильно, что костяшки побелели. Егор стоял чуть дальше, закусив губу, в глазах — бездонная пустота. Танька всхлипывала, не в силах смотреть, но и отвернуться не могла.
Прошли секунды… слишком длинные секунды. Каждый толчок в её грудь казался ударом в моё сердце. Каждое вдувание воздуха — последней попыткой.
— Живи… прошу… живи… — повторял я, и голос дрожал, а горло сдавливало так, что слова едва выходили.
Но её грудь всё ещё оставалась неподвижной. И тогда страх окончательно превратился в панику — удушающую, цепляющую горло изнутри, заставляющую чувствовать, что мир сейчас рухнет, если она не вдохнёт.
Я видел, как по щеке Влада скатилась первая, тяжёлая слеза. И понял: мы оба впервые в жизни одинаково молим об одном и том же.
Матрос, что делал массаж сердца, уже начал ускоряться, надавливая сильнее, ритмичнее, будто хотел силой выжать из неё жизнь. Второй, что делал искусственное дыхание, откинул назад её голову, приоткрыв побелевшие губы, и снова вдохнул в них воздух, долгий, глубокий.
— Ну же… Рина… — выдохнул я, не замечая, что ладонями упёрся в мокрые доски палубы так сильно, что ногти скребли дерево.
Влад вдруг склонился ниже, почти нависая над сестрой, и тихо, с каким-то надломленным голосом, будто разговаривал с ней в детстве, прошептал:
— Слышишь, мелкая… хватит дурить… ты же сильная… ты же моя сестра…
Я закусил губу до крови. Не мог смотреть на то, как она лежит безжизненно, а на щеках — солёные капли, и уже не понять, это морская вода или слёзы. Всё внутри сжималось, будто меня стягивали проволокой, и я понимал: если она не вдохнёт прямо сейчас, я… просто не смогу это пережить.
И вдруг — тихий, почти неуловимый звук. Хрип. Лёгкий, еле слышный, но я услышал.
— Есть! — матрос почти выкрикнул, отстраняясь, и в этот момент Рина дёрнулась, словно её ударило током.
Она резко втянула воздух, сорвалась на сильный, рваный кашель, тело дрожало, грудь судорожно вздымалась. Изо рта вместе с морской водой вырвался стон, слабый, но живой.
Я опустился на колени ближе, даже не соображая, что руки дрожат, а в горле стоит ком.
— Рина… слышишь меня? — голос мой хрипел, как будто я сам вынырнул только что из глубины.
Она открыла глаза — мутные, тяжёлые, как будто мир вокруг был в тумане. И первое, что она увидела, был я. Её взгляд зацепился за мой, в нём мелькнуло что-то — страх, злость, усталость… и ещё что-то, такое глубокое, что я не смог прочитать.
— Ты… — сорвалось с её губ, и она снова закашлялась, не договорив.
Влад в этот момент схватил её ладонь и прижал к своей щеке, крепко, почти болезненно, а я, чёрт возьми, понял, что впервые в жизни рад разделить с ним хоть что-то.
Её подняли осторожно, будто она была сделана из тончайшего стекла, которое может треснуть от любого лишнего движения. Два матроса держали Рину за плечи и ноги, стараясь не раскачивать, но при этом двигались быстро — на палубе стоял пронизывающий ветер, и её тонкое тело, насквозь промокшее, уже начало мелко дрожать.
Я шёл рядом, не отрывая взгляда. Лицо бледное, как мел, волосы слиплись от солёной воды, пряди липли к щекам, а губы — бледно-розовые, с лёгким синим оттенком. Каждый её кашель отдавался у меня внутри глухим ударом.
— Осторожнее, — выдохнул Влад, и в его голосе впервые за всё время не было злости. Он держался близко, чуть впереди, готовый в любой момент перехватить её у матросов, если те оступятся.
Внутри каюты было теплее, но казалось, что этот воздух слишком тяжёлый, пропитанный тревогой и страхом. Её уложили в ее каюте на кровать, подложив под голову сложенные полотенца. Медик яхты уже был рядом, проверяя пульс, дыхание, зрачки.
— Всё стабильно, но ей нужно тепло, и следить за дыханием, — произнёс он, и только тогда я заметил, что мои ладони дрожат так сильно, что я едва удерживаю одеяло, которым накрываю её.
Влад стоял напротив, молчал, но взгляд его был жёстким. Мы встретились глазами — и в этом взгляде было всё, что он хотел бы мне сказать: «Это из-за тебя». Но он не произнёс ни слова. Не сейчас.