Рина открыла глаза снова, медленно, будто ей приходилось преодолевать тяжёлую стену усталости. Она огляделась, перевела взгляд с Влада на меня. И что-то в её лице изменилось — будто она вспомнила всё, что произошло за последний час, и эта память больно резанула изнутри.
Я до сих пор чувствовал на коже липкий холод морской воды, хотя на мне уже была сухая футболка. Холод сидел внутри, глубоко, там, где не добраться никаким одеялам. И Рина, бледная, дрожащая, с глазами, в которых не осталось ни капли прежнего огня, лежала на кровати в каюте, а я стоял, не зная, куда деть руки, что сказать, как заглушить тот дикий ком в горле, который мешал дышать.
— Вы оба такие придурки… — её голос был тихий, почти безжизненный, но в нём не было слабости — только усталость, такая тяжёлая, что её нельзя было не почувствовать.
— Рин, прости… — Влад выдохнул это, словно признание собственной беспомощности, и отвёл взгляд.
— Я хочу домой, — сказала она, почти не разжимая губ.
— Мы только завтра будем днём… — тихо ответил я, и сам ненавидел, как глухо и беспомощно прозвучали эти слова.
Она отвернулась, спрятала лицо в подушку, будто просто выключила нас из своего мира. Мы с Владом обменялись взглядами — в его глазах было то же, что и в моих: страх, вина, и странная пустота. Мы оставили её с Танькой, и вышли в коридор, потом поднялись на палубу.
Ветер хлестал в лицо, и казалось, что он пытается выдрать из нас остатки сил. Влад шёл рядом, плечи напряжены, губы сжаты в тонкую линию. Его злость уже не кипела — она превратилась в тяжёлую, вязкую тишину, которая давит сильнее, чем крик. И я понимал, что он прав злиться. Мы оба виноваты. И в том, что я не сказал Рине, кто я на самом деле, и в том, что ссора, поднятая из-за старого случая, переросла в драку на глазах у всех.
Капитан поймал нас ещё на трапе, хмурый, с каменным лицом.
— Такое поведение на судне недопустимо, — сказал он, голосом, который не оставлял сомнений, что он готов в любую минуту звонить моим родителям.
— Такого больше не повторится, — быстро пообещал я. — И… не стоит волновать родителей, я улажу всё сам.
Он смотрел с недоверием, но кивнул и ушёл. Влад молчал. Мы остановились у борта, опёрлись локтями, глядя на тёмную воду. Разговаривать не хотелось, но молчание тянуло нас всё глубже в вину. Я выдохнул:
— Ладно, хватит уже. Мы оба были не правы.
Он сжал кулаки, но кивнул.
— Да. Были.
Мы пожали друг другу руки — жест формальный, но хоть что-то. И тут, как будто вовремя, на палубу поднялась Танька.
— Она уснула, — сказала она, облокачиваясь на борт. — Но перед этим я получила от неё целую лекцию, какие же вы оба придурки.
Я попытался усмехнуться, но вышло криво.
— И?
Танька тяжело вздохнула.
— Мне жаль вас обижать, но Рина дала понять, что больше не хочет ни с кем из вас общаться.
— То есть? — спросил я, хотя внутри уже всё похолодело.
— Она решила переехать от Влада. Не знаю, то ли в другую квартиру, то ли вообще в другой город. Тебя, соловушка, она посылает на три буквы, и ты прекрасно знаешь за что. Против Егора у неё ничего нет, Макса — за его длинный язык. А меня, — она усмехнулась горько, — не посылает, потому что я, по её словам, единственная адекватная среди вас.
Слова Таньки вонзались в меня, как мелкие ледяные иглы. Я слушал, кивал, но внутри было ощущение, будто меня лишили воздуха. Слово «навсегда» вдруг стало слишком реальным.
Я остался на палубе, даже когда Влад и Танька спустились вниз.
Море вокруг было тёмным, вязким, как расплавленный свинец, и казалось, что оно притягивает взгляд, затягивает куда-то в глубину, туда, где холод и тишина. Ветер бил в лицо, срывал волосы, но я не чувствовал холода — или, наоборот, чувствовал только его.
В груди жгло. Не как после бега или драки — иначе. Это было чувство, будто внутри всё вывернули наизнанку, и теперь там остались только пустота и тяжелое эхо её слов. "Посылает на три буквы…" — Танька сказала это почти спокойно, но для меня это прозвучало как приговор.
Я сцепил пальцы в замок, опёрся ими о поручень так сильно, что побелели костяшки. Под ногами мягко гудел корпус яхты, рассекая волны. Где-то далеко, в темноте, мерцали огни других судов, но они казались бесконечно далекими, как всё, что раньше было нормальной жизнью.
Чёрт, я ведь обещал без происшествий… Я ведь видел её глаза в тот момент, когда мы начали кричать друг на друга. Там был не просто гнев. Там была усталость, боль, в которой уже не оставалось сил на защиту. И мы с Владом — два придурка, как она сказала — дожали её до той черты, за которой остался только прыжок в холодную чёрную воду, чтобы остановились.
Мелькнула картинка — её волосы, прилипшие к лицу, капли воды на бледной коже, её губы, чуть приоткрытые, когда матрос качал её на руках. И я снова почувствовал ту острую, хищную паническую пустоту, что накрыла меня, когда её ещё не нашли.