— Обещаю.
— В детстве… — я поморщился, но продолжил, — мама называла меня Рыжиком. Иногда — Рыжим Чертёнком. А когда я совсем маленьким был, — тихо хмыкнул я, — Данькой-Плюшкой.
Она прикусила губу, и я уже приготовился к её язвительной реплике, но… вместо этого она опустила взгляд в бокал, а уголки её губ дрогнули.
— Плюшка… — повторила она почти шёпотом, и в этом слове не было насмешки, только что-то тёплое, неожиданно мягкое.
— Да, — усмехнулся я. — И представь, вот этот "Плюшка" сидит перед тобой и несёт какую-то философию о принятии себя.
— Забавно, — тихо сказала она, а потом медленно подняла на меня глаза. И в этот момент в её взгляде что-то изменилось — ушёл этот постоянный холод, настороженность. Там появилось что-то… почти домашнее.
Мы замолчали. Но тишина не была тяжёлой — скорее наоборот, она тянулась как тёплое одеяло, в которое можно завернуться и просто дышать рядом. Я видел, как она расслабляет плечи, как перестаёт сжимать пальцы на ножке бокала. Её волосы, рассыпавшиеся по плечам, блестели в свете свечей, и мне казалось, что я мог бы сидеть вот так часами, просто наблюдая.
— Знаешь, — тихо сказала она, — я не думала, что ты вообще способен быть… нормальным. Без пафоса, без этой своей уверенности.
— А я не думал, что услышу от тебя слово "Плюшка" без издёвки, — ответил я, и мы оба впервые за этот вечер улыбнулись по-настоящему.
Я опустил взгляд на ее руки, тонкие, нервно перебирающие край халата, будто в этом бесконечно мягком движении она пыталась спрятать свою напряженность. Мы сидели близко — настолько, что я чувствовал исходящее от нее тепло, словно вокруг нее был невидимый кокон, согревающий не только кожу, но и что-то глубоко внутри, там, где обычно прячется все самое хрупкое и уязвимое. Я знал, что запах ее волос — легкий, почти неуловимый аромат чего-то свежего и чуть горького, как летний вишневый сад после дождя — будет преследовать меня еще долго, даже если она сейчас встанет и уйдет.
— Ладно, Плюшка, — сказала она вдруг, чуть склоняя голову набок, и карие глаза сверкнули тем особенным вниманием, которое обычно оставляют про запас для самых серьезных разговоров. — Сколько у тебя девушек было?
Ее голос был ровным, но я уловил в нем то едва заметное колебание, когда слова вырываются не просто из любопытства, а из какого-то внутреннего, глубоко личного желания услышать правду — даже если эта правда может больно задеть. Я усмехнулся — не от насмешки, а скорее чтобы выиграть пару секунд, привести в порядок мысли и найти ту формулировку, что не превратит наш разговор в поле мин.
— Тебя и правда интересует, сколько у меня было девушек? — протянул я, стараясь говорить медленно, будто проверяя каждое слово на прочность.
— Я говорю не про тех, кого ты… — она запнулась, чуть отведя взгляд, — …кого ты трахал. Я про тех, кого любил.
В груди что-то дрогнуло. Я почувствовал, как внутри поднимается тихая, но тяжелая волна воспоминаний, и каждая из них обжигает — не тем жаром, что оставляют страсти, а тем холодом, что приходит после них.
— Тогда просто, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал легко, почти буднично. — Три девушки. Мама, Танька… и ты.
Я сказал это и замолчал, давая этим словам упасть в тишину, как камень в неподвижную воду. Я смотрел на ее реакцию — сначала она словно застыла, губы чуть приоткрылись, а взгляд замер, будто в нем отражалось что-то, что она сама еще не успела понять. А потом эти карие глаза вернулись ко мне, в них появилось сосредоточенное, почти испытующее внимание, от которого мне захотелось одновременно и держать ее за руку, и отвести взгляд.
— Я однолюб, блондинка, — продолжил я тихо, чувствуя, как тепло от ее плеча, едва касающегося моего, медленно расползается по телу. — Поэтому не влюблялся. А когда увидел тебя на той вечеринке… понял, что пропал.
— Но ты не искал, — сказала она, и в голосе было что-то… не упрек, не осуждение, а скорее констатация, как будто она сама уже давно знала этот ответ.
Я смотрел на нее, и в этот момент между нами будто не было ни кровати, ни бокалов с вином, ни того хаоса из случайных слов, который обычно возникает в разговорах между мужчиной и женщиной. Мы сидели так близко, что я слышал, как тихо трется ткань ее халата о кожу при каждом движении, видел, как тонкая жила на шее слегка вздрагивает, когда она глотает вино. Её запах — нежный, едва уловимый, но цепляющий, с нотками чего-то цветочного, свежего, но при этом опасно интимного — смешивался с ароматом вина, и я ловил себя на том, что вдыхаю глубже, чем нужно, будто боялся упустить эту хрупкую смесь.