— Не искал, потому что был в Лондоне, — начал я, лениво облокотившись на спинку дивана, хотя внутри меня шевелилось странное, почти подростковое волнение, когда говоришь о себе так, что кто-то может увидеть больше, чем ты обычно готов показать. — Честно, там было скучно. Я все время учился, тренировался, занимался боксом, рисовал.
Я видел, как она чуть приподняла бровь, когда я произнес «рисовал» — не от удивления, а от того самого интереса, который невозможно подделать.
— Тот эскиз, который ты выбрала, — продолжил я, — это я рисовал себя. Там было много эскизов, но ты выбрала именно этот.
Я слегка улыбнулся и, не отрывая взгляда, указал на её бедро, там, где под тканью скрывалась татуировка — моя работа, мой штрих в ее теле, мой след в её истории.
— Почему ты выбрала именно этот эскиз?
Она опустила глаза, словно разглядывая то, что давно знала наизусть, и тихо, почти шепотом, сказала:
— Меня что-то подтолкнуло к нему. Не знаю, как объяснить… Я просто увидела и как будто сердце сказало: «Вот, это буду делать».
Я хотел что-то ответить, но она вдруг спросила:
— Расскажи о своих родителях.
Я хмыкнул, откинул голову назад, ощущая, как её вопрос распахнул целый сундук воспоминаний.
— Ой, блондинка, это будет весело. Моя мама — дизайнер одежды, почти каждый день в работе, то модели, то платья… Так что я шарю за прически и моду лучше, чем половина твоих подруг. Отец, как ты поняла, мэр. Серьезный он только на работе, дома он просто обычный человек. Ужасно любит жену, сына он не терроризирует, к гостям относится гостеприимно.
Она чуть прищурилась, и на губах появилась кривая, почти озорная улыбка.
— Дай догадаюсь, и с моделями ты спал?
Я усмехнулся, сделав глоток вина, но не отвел взгляда.
— Не стану скрывать, трахался, да. Но не спал. Спал я только с тобой.
Она на мгновение замерла, будто в голове перебирала, как реагировать, но затем просто пожала плечами, но я сменил тему:
— А твои родители. Я знаю, что тебе неприятна эта тема.
Она допила вино, и на щеках появился мягкий, теплый румянец, который выдавал, что алкоголь начал разогревать не только тело, но и ту часть, где прячутся слова, обычно остающиеся несказанными.
— Я не знаю своих родителей так хорошо, — сказала она, и голос ее стал чуть тише, как будто эти слова были не для меня, а для самой себя. — Я их вижу пару месяцев в году. Когда приезжают, всё вроде бы хорошо: спрашивают, как дела, что нового, мы куда-то ходим, они покупают любовь за деньги. Хочешь? Бери. А то, что дети их совсем не знают — плевать.
Я налил ей еще вина, протянул бокал.
— Ну а вы с Владом пытались поговорить с ними?
Она откинулась на спинку кровати, глядя в одну точку.
— Влад пытался. Но они не слушали. Для них археология важнее детей.
— А ты сама пыталась?
— Никогда. Я вычеркнула родителей из жизни в пятнадцать лет. Приезжали — круто, были на раскопках — похуй. Я знала, что у меня есть брат, который пытается их заменить, но… сам понимаешь.
— Но он тебя любит, и ты его любишь, — сказал я, не спрашивая, а утверждая.
— Конечно. Но мне кажется, он стыдится меня после всего. Я разочаровала не одного человека своим прошлым. Даже подругу потеряла… Обещала ей, что не буду лезть к тебе, но не знаю… меня тянуло к тебе, а когда ты с ней заигрывал, стало обидно.
Её признание повисло между нами, как тугая струна, готовая оборваться от малейшего движения. Я смотрел на нее — на эту внешне сильную, дерзкую, уверенную девушку, которая в такие моменты становилась почти прозрачной, уязвимой, настоящей. Я видел, как под всем этим образом скрывалась простая истина: она всю жизнь искала то внимание, которое не дали ей родители.
Я сел ближе, так, чтобы наши колени почти соприкоснулись, и убрал прядь светлых волос с ее лица, касаясь пальцами теплой, мягкой кожи. В этот момент я понял — она сохранила свою девственность не потому, что боялась или ждала особого случая, а потому, что не любила. Никого. Надеюсь, кроме меня.
Мы говорили долго — так долго, что время будто потеряло власть над нами. В комнате горел мягкий, чуть приглушенный свет свечей, делая всё вокруг теплее, а на ее лице рождая мягкие золотистые блики, которые ложились на кожу, словно кисть художника пыталась подчеркнуть каждую линию, каждый изгиб. Вино уже успело окрасить её щеки едва заметным румянцем, а взгляд стал более мягким, открытым, доверчивым. Я видел, как она чуть-чуть расслабилась — не от алкоголя, а от ощущения, что рядом со мной можно быть собой, без лишних масок, без этих вечных боевых улыбок и слов-щитов.
Мы делились историями, которые обычно прятали в дальние ящики памяти. Она рассказывала о любимой музыке, о фильмах, что трогали до дрожи, и я ловил себя на том, что впервые вижу другую её сторону — ту, где нет острого сарказма, где вместо бравады простая, искренняя девушка, умеющая смеяться над собой. Иногда мы смеялись — громко, искренне, до слёз — над какими-то детскими воспоминаниями, и в эти мгновения мир вокруг исчезал.