Она молчала, и я слышал только её дыхание, ровное, но чуть более глубокое, чем прежде.
— Вот такой тролль мне нравится больше, — сказала она, слегка наклонив голову и прищурив глаза, словно хотела получше рассмотреть меня в этом новом, непривычном для неё свете.
Я хмыкнул, чуть откинувшись на кровать и заложив одну руку за спинку, будто собирался занять всё пространство между нами.
— А, значит, образ ботаника для тебя был ничто? — усмехнулся я, поддразнивая её.
— Да ты и в образе тату-мастера, и сына мэра мне нравился, — она улыбнулась, а уголки её губ дрогнули так, что я почувствовал, как моё сердце сделал лишний удар, — но сейчас ты как из сказки. Говоришь о легенде… с девушкой вроде меня.
Я смотрел на неё, и мне казалось, что в этот момент она сама — легенда. Мягкий свет свечей ложился на её волосы, превращая каждую прядь в тонкую золотую нить. Карие глаза блестели, и в их глубине отражался мой собственный силуэт, будто я был частью её внутреннего мира.
— Ну, хочешь, я расскажу тебе легенду о планете? — предложил я, сам удивившись, что голос у меня звучит тише, чем обычно.
— Хочу! — ответила она так быстро, что я не смог сдержать улыбки.
И это была не просто улыбка — я чувствовал, что в этот момент выгляжу как школьник, которому доверили какую-то важную, почти интимную тайну. Мне нравилось, как она смотрела — не с вежливым интересом, а с тем детским, искренним восторгом, который невозможно сыграть.
— Наверное, ты помнишь мультик «Ледниковый период»? — начал я.
— Помню.
— Так вот, была там часть, где белка случайно создала солнечную систему.
Она рассмеялась тихо, но с таким теплом, что я мысленно пообещал себе услышать этот смех ещё сотни раз.
— Эту белку я любила, — призналась она, и я уловил, как в её голосе проскользнула лёгкая ностальгия.
— Не удивлён, — ответил я, — но реальная история Солнечной системы… намного загадочнее.
Я сделал паузу, чуть подался вперёд, положив локоть на колено, и начал говорить так, как будто мы сидим не здесь, а под открытым небом, и всё вокруг погрузилось в тьму, кроме нас и далёких звёзд.
— Представь себе пустоту. Абсолютную, бесконечную тьму, в которой нет ни звука, ни движения. И вдруг, в этой тьме, из облака пыли и газа начинает рождаться свет. Медленно, но неотвратимо всё вещество собирается в один яркий, пылающий шар — наше Солнце. Оно жадно притягивает к себе материю, но часть её, словно упрямые странники, не поддаётся и начинает вращаться вокруг. Из этих крошечных частиц, сталкиваясь, слипаясь, разрушаясь и вновь собираясь, рождаются планеты.
Я видел, как её глаза чуть расширились, а дыхание стало медленнее, словно она пыталась представить это в подробностях.
— На окраинах этой новой системы рождаются холодные миры, где лёд вечен, а свет Солнца — лишь далёкая искра. Ближе к центру — раскалённые каменные шары, как Меркурий и Венера. Земля появилась позже — в её недрах бушевали океаны лавы, а небо было красным от вулканического дыма. И всё же именно на ней, спустя миллионы лет, из простой молекулы родилось всё, что мы видим сейчас — леса, моря, города… и мы с тобой, сидящие вот здесь.
Я чуть замолчал, наблюдая, как её взгляд скользнул к окну, за которым ночное небо было таким чёрным, что в нём действительно можно было поверить в начало времён.
— А легенда? — спросила она, обернувшись ко мне.
— Легенда у астрономов тоже есть, — сказал я тихо. — Она говорит, что у каждой планеты есть свой характер. Меркурий — хитрый и быстрый, Венера — красива, но коварна, Юпитер — великий защитник, который принимает на себя удары комет, чтобы Земля жила спокойно. А Сатурн… Сатурн — мудрый старец с кольцами воспоминаний. Они — как шрамы, оставленные миллиардами лет столкновений и потерь.
Я снова посмотрел на неё и, чуть улыбнувшись, добавил:
— А Земля… Земля — это единственная планета, которая умеет любить. Она терпит наши ошибки, снова и снова даёт нам шанс. Как будто знает, что без любви всё остальное — пустота.
Chapter 16
Рина.
Его голос был слишком спокойным, почти гипнотическим, и в этой тишине он казался чем-то твёрдым, надёжным, как якорь, который не даст утонуть даже в самой бурной воде. Я сидела, вдыхала каждое его слово, слушала, как он рассказывает о звёздах, планетах, и, кажется, могла бы слушать это бесконечно. Но я видела и другое — как при каждом моём движении, при каждом взгляде, брошенном на него, в его ярко-зелёных глазах вспыхивает тот самый хищный, живой свет, который невозможно не заметить. Эти глаза… в них можно утонуть, забыв обо всём, отдавшись этому зелёному, почти изумрудному омуту без остатка.