Он всё сделал так, будто мы были героями старого, красивого фильма: мягкие свечи, горящие в каюте, отбрасывали на стены тёплые блики, вино в бокалах источало сладковатый аромат, на столе лежали закуски, к которым мы так и не притронулись, потому что еда была ничто рядом с тем, чем мы наполняли друг друга сейчас — словами, взглядами, смехом. Я изучала его так, как никогда не изучала никого: каждую реакцию, как уголки губ чуть дрожат перед тем, как он улыбается, как в зрачках отражается моё лицо, как лёгкий прищур появляется, когда он пытается скрыть настоящие эмоции.
Я впервые за долгое время смеялась с ним так, чтобы забыть, как дышать, впервые ловила себя на том, что улыбаюсь просто ради того, чтобы он продолжал говорить, чтобы его голос не умолкал. Даже тихая, едва уловимая музыка, что доносилась из динамиков, казалась не частью реальности, а каким-то далёким фоном, не имеющим никакого значения в нашем маленьком мире, который мы только что создали.
Его рыжие волосы были слегка взлохмачены, будто он только что вернулся с ветра, а от него самого пахло морем и осенними листьями, и этот запах был таким живым, настоящим, что казалось, я ощущаю вкус его дня. Я смотрела на этого «неудавшегося ботаника», на дерзкого тату-мастера, на сына мэра — все его образы, все грани, и в каждой находила что-то, от чего сердце буквально визжало, разрываясь от близости, от того, как сильно он здесь, рядом. С ним можно было забыть всё — прошлое, страхи, даже себя. С ним можно было просто быть.
Я не знаю, в какой момент всё изменилось. Когда смех оборвался на полуслове, когда слова, которые мы бросали друг другу, превратились в пустую шелуху, и остались только взгляды и дыхание, тяжёлое, горячее, жгучее, словно каждый вдох прожигал губы изнутри. Я не знаю, в какой миг я перестала управлять своим телом, а оно стало отвечать на каждое его движение, каждый шорох пальцев, каждое приближение так, будто мы уже давно принадлежали друг другу.
Я помню только, как внезапно оказалась у него на коленях, будто это было самое естественное место на свете. Его руки уверенно держали меня, так крепко, что в груди поднималась дрожь — не от страха, от восторга. Я чувствовала, как бешено бьётся сердце, и оно отдавало пульсом в виски, в ладони, в колени, и даже в то напряжение, что горело внизу живота.
А потом — его губы. Их вкус. Сначала робкая вспышка, а затем — буря, стремительная, всепоглощающая, срывающая меня с опоры. Он ворвался в мой рот жадно, властно, как хозяин, которому не нужны разрешения, и вкус мяты вплёлся в терпкость вина, и я словно пьянела, но не от алкоголя — от него. Я обняла его за шею, вцепилась пальцами в его медные волосы, и они оказались мягкими, упругими, тёплыми, словно ток пробежал по ладоням.
Его поцелуи были не просто прикосновением губ — они были жаждой, требованием, вызовом. Он играл с моим дыханием, с моим сердцем, то утаскивая меня в омут до боли, до отчаяния, то резко отпуская, и я хватала воздух, будто после долгого погружения. Его язык горячий, дерзкий, то скользил по моему нёбу, то касался моего языка, то упрямо дразнил, и я, выгибаясь всем телом, едва сдерживала стон, который готов был сорваться с губ.
Он кусал мои губы, оставляя на них следы — лёгкую боль, мгновенно переходящую в сладость, и от этих укусов внутри меня взрывались сотни крошечных искр, прожигая каждую жилку. Моя спина выгибалась, я подалась к нему ещё ближе, как кошка, что просит огня и ласки одновременно.
Он не остановился. Его губы медленно, но настойчиво двинулись дальше — по моим щекам, по скуле, по подбородку. Я чувствовала, как его дыхание обжигает кожу, как каждая клеточка замирает в ожидании, и когда он добрался до мочки уха, я тихо вскрикнула, потому что это было слишком остро, слишком сильно, слишком много.
— Чёрт… — прошептал он, прижимаясь губами к моей шее, голос низкий, хриплый, будто сорванный. — Мне так нравятся твои эльфийские ушки…
И этот его тон — дерзкий, голодный, чуть насмешливый — окончательно выбил у меня почву из-под ног. Его губы спускались всё ниже, оставляя за собой следы — горячие, влажные, властные. Каждое новое касание отнимало у меня силу, я терялась в собственных ощущениях, тело полностью отдавалось ему, как будто оно знало его лучше меня самой.
Его пальцы уже нашли пояс халата, и я даже не успела удивиться, насколько легко и ловко он справился. Лёгкий шелест — и ткань сползла с плеч, упала на пол, как ненужный барьер. Я осталась в кружевном белье, и в тот миг его глаза вспыхнули так, что я почувствовала это взглядом на своей коже.