Он отстранился ровно настолько, чтобы рассмотреть меня, и этот взгляд был сильнее любого прикосновения: медленный, цепкий, властный, от которого дрожь пробежала по позвоночнику. Его ладонь поднялась к груди, сжала её осторожно, но в то же время так, что дыхание перехватило. Его пальцы играли, будто проверяя каждую реакцию, запоминая каждый мой стон, и я уже не могла ничего скрывать.
А потом его губы — жадные, горячие — двинулись ниже: с шеи на ключицы, задержались там, оставили метки, которые будут гореть ещё долго. Я зажмурилась, не выдержав, когда его рот накрыл грудь сквозь кружево — горячий, требовательный, и от этого внутри всё закрутилось, всё расплылось, всё превратилось в одно-единственное желание.
Его ладони, горячие и настойчивые, легли на мою грудь поверх кружевного бюстгальтера, и даже через плотную ткань я ощущала, как пальцы впиваются, ласкают и сжимают, будто хотят оставить на коже следы своей власти. Я сама выгибалась навстречу, теряясь в собственных ощущениях, и мои бёдра, ведомые инстинктом, сами двигались по его выпуклости в штанах, и я чувствовала, как он огромен, как напряжение его тела жаждет вырваться наружу, и эта мысль только ещё сильнее сводила меня с ума.
Его рука, медленно, но неумолимо, сползла ниже, и он легко, без колебаний, отодвинул узкую полоску моих стрингов, оставив меня открытой, беззащитной и жаждущей. Сначала он касался моего бугорка так осторожно, будто дразня, будто проверяя, сколько я смогу выдержать его игру, и я хватала воздух рваными вдохами, закусывала губу до боли, чтобы сдержать стон, но он вырывался сам, рвался наружу, потому что удовольствие переполняло и рвало меня изнутри.
А потом его пальцы скользнули внутрь — два сразу, уверенно, резко, властно, — и я ощутила, как он двигается не медленно, а жадно, настойчиво, цепляя каждую стеночку, находя самые тайные мои точки, заставляя тело дрожать, извиваться, сдаваться полностью.
— Ты ужасно мокрая, блондинка, — прошептал он с усмешкой, и голос его будто расплавил меня ещё сильнее.
Всё сжималось внутри, как пружина, туго заведённая его движениями, и когда он толкнул пальцами резче, глубже, спазм накрыл меня, волной сорвал дыхание, и я кончила прямо на его пальцы, задыхаясь, теряя связь с реальностью, чувствуя, как сердце вырывается наружу.
Он не дал мне упасть в это небытие — его губы настойчиво вернули меня, жадно захватывая мои, пока он поднимал меня, а потом аккуратно уложил на кровать, сам навис сверху, словно тень, словно хищник, готовый забрать всё, что осталось во мне. Его рот целовал мои плечи, шею, ключицы, медленно спускаясь всё ниже, оставляя за собой дорожку жара и мурашек, и я уже знала, что он не остановится, что он сорвёт с меня остатки разума.
— Тролль… — вырвалось у меня, полузвонким стоном, полубеззащитным признанием.
Его губы коснулись моего бугорка, и от этого прикосновения тело выгнулось само, спина изогнулась дугой, руки вцепились в покрывало так, что суставы побелели. Его язык скользил медленно, вырисовывал восьмёрки, играл, дразнил, а потом засасывал мой бугорок жадно, сильно, и я кричала беззвучно, внутри себя, задыхаясь от этого слишком яркого ощущения. Его руки удерживали меня за талию, не давая вырваться, но и бежать я бы не смогла — да и не хотела.
Он добавил снова пальцы, соединив это безумие, и это были самые сильные, самые острые ощущения, которые я когда-либо знала: его язык, его пальцы, его грубая нежность, его жадность. Второй оргазм обрушился так стремительно, что я не поняла, где граница между удовольствием и болью, и вдруг тело предало меня, сотрясённое спазмом, и он довёл меня до того, о чём я даже не смела думать — до сквирта, до безумной разрядки, от которой ноги дрожали, а сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу.
Он снова поднимался, его губы возвращались к моей груди, к шее, к моим губам, и я ощущала вкус себя на его языке, эту странную, запретную близость, в которой не было стыда, только дикое удовольствие и слияние.
— Не думал, что ты сможешь так мощно сквиртить, блондинка, — усмехнулся он, прижимаясь к моим губам, и я чувствовала его смех кожей, дыханием. — Но мне понравилось. А ведь говорила, что ничего не умею…
Мне хотелось смеяться, смеяться над собственными словами, над своей наивностью, над тем, что я когда-то могла сомневаться в нем. Но я не успела. Его поцелуи снова забрали всё, снова обожгли, снова утопили, и я тонула в этом огне, не желая спасения.