Гермиона, онемевшая от ужаса, опустилась перед ним на колени, с трудом уложила разбитую голову себе на колени, судорожно прощупала пульс.
Нет, нет, нет.
Воздев вверх палочку, она, сквозь злые слезы, прокричала заклинание, призывая помощь.
Помогите. Спасите его. Все сюда!
Не сон, но кошмар наяву.
Происшествие с котлом не было случайностью или несчастным случаем, теперь Гермиона знала наверняка. Кто-то хотел навредить Гарри через нее. И провернул этот фокус снова, не добившись успеха в первый раз. Представил все так, будто это она сделала. Но кто и зачем?
Время остановилось. Гермиона, отсчитывая секунды до того, как учителя ворвутся в комнату, заберут у нее Гарри и начнут сыпать обвинениями, сухо отметила беспорядок в комнате: смятый коврик, разорванную подушку с перьями по всей кровати и приподнятую тайную половицу у ножки переломанного стула.
Они не только причинили вред Гарри, они ограбили ее.
Внутри похолодело. Ощущение потери — чего-то непоправимого и жуткого — накрыло ее с головой.
Гермионе не нужно было проверять вещи, чтобы понять, что именно украли.
Маховик времени — то единственное ценное, что у нее было.
Глава 5. Предчувствие боли
Гермиона не должна была оставлять маховик у себя.
Это с самого начала был риск — неоправданный, глупый и детский — не отдавать вещь, которой давно не играешь, и держать ее при себе до последнего — как память и мучительно-сладкое воспоминание.
Гермиона знала, что хранить маховик у себя — дурацкое решение, но отдать его профессору Макгонагалл не могла. Надеялась, что маленькая шалость останется в тайне и не причинит никому вреда, хоть в душе и боялась, что все закончится плохо. Предчувствовала боль, которую ее решение может принести, но от чего-то решила рискнуть.
Если бы она только знала, что кто-то украдет маховик… и сделает что? Для чего красть столь опасную вещь? Что новый владелец маховика так сильно хочет исправить и изменить?
Какое точное слово. Все владельцы подобных вещей — она и другие до нее и после — всегда хотят исправить, не зная, что ничего, если тому суждено случиться, изменить нельзя. Но можно сделать хуже, больнее и сложней. Потерять больше, чем спасти.
Гермиона пробовала так много раз. Но, видимо, так ничему и не научилась.
Если бы она знала, что Гарри — так… И на милю бы к нему не подошла. Взяла бы проклятье на себя и оберегла его всеми силами.
Но он успел первым. Благородный и убийственно честный. Как всегда.
Гермиона хлопнула себя по щеке, силой приводя в чувства и заставляя собраться.
Гарри жив, и это пока главное. Об остальном, каким бы непоправимым и диким оно не казалось сейчас, через призму страха, она подумает потом, когда эмоции схлынут, и вернется способность мыслить здраво.
А пока нужно сделать все, что Гермиона может, чтобы помочь.
Целитель она, пусть и будущий, или как?
Приставив палочку к грудной клетке Гарри, Гермиона произнесла заклинание разжигания жизненной силы, но, вопреки ее надеждам, оно не растеклось ярким желтым коконом — теплым как весеннее солнце — вокруг его тела, а лишь слабо сверкнуло и погасло, рассыпавшись тусклыми искрами по полу.
Так не должно быть. Если вор просто поставил ловушку на случай ее раннего возвращения, реакция от заклинания была бы другой.
Никто не проклинает на смерть, если просто хочет что-то украсть.
Гермиона вздрогнула, и все поняла, но осознала в полной мере лишь долгое мгновение спустя.
Плохо, очень плохо. Кто-то проклял Гарри на смерть, а такое проклятье просто так не снять.
Она вновь прощупала Гарри пульс, и едва его уловила — тонкий, прерывистый и неритмичный. Ему становилось хуже, и очень быстро.
Ощущение, что время черным песком утекает сквозь пальцы, сводило ее с ума. Гермиона не понимала, чем еще может помочь, не понимала, почему учителей нет так долго (или прошло не так много, как ей казалось?).
— Ты не можешь так уйти.
Панически перебирая в уме заклинания, что уже успела выучить, готовясь к поступлению, Гермиона вдруг вспомнила об одном, на которое наткнулась почти случайно — ох, это вечное почти — и клятвенно обещала не использовать. Ни за что и никогда, кроме самых крайних случаев.
Что ж, нарушать клятвы ей не впервой. Да и случай — самый чрезвычайный.
Наклонившись к лицу Гарри и едва коснувшись его дыханием, Гермиона произнесла заклинание. Певучее и пугающе простое. Взмахнула палочкой, а потом, не дав себе опомниться, прикоснулась губами к его губам в неправильном и самом грустном первом поцелуе, который только можно выдумать.