День икс настал быстрее, чем Гермиона ожидала.
Очень-очень неожиданно и скоро.
Она не купила красивое платье, толком не накрасилась, да и встала позже обычного, засидевшись над докладом по Трансфигурации… Даже историю, способную рассмешить Гарри, грустного все последние дни, не придумала.
Но не прийти не смогла.
— Ты очень красивая, — восхищенно проговорил Гарри, встретив ее в условленное время в холле.
Гермиона не знала, что именно показалось ему красивым: видавший виды гриффиндорский шарф, с первого курса служивший ей счастливым талисманом, маггловское пальто с мехом на воротнике или круги под глазами, напоминающие темные озера?
Пожалуй, и не хотела знать.
— Ты тоже, — зачем-то сказала она.
Взявшись за руки, как самые настоящие влюбленные, выбравшиеся на свидание, они вышли из замка, не замечая провожающие их взгляды.
Болтая об учебе, поступлении и Мерлин знает, чем еще, они дошли до Хогсмида. Заняли дальний столик в «Трех метлах» и выпили по кружечке сливочного пива. А потом очень много смеялись.
Уже давно Гермиона не чувствовала себя так спокойно и счастливо.
Чувства, что она испытывала рядом с Гарри, были понятными и теплыми — в отличие от вечной эмоциональной бури рядом кое с кем другим — и Гермиона никак не могла ими надышаться.
— Хочу в «Зонко», а потом гулять до самого заката, — мечтательно поделился Гарри, заказывая сладкие закуски, которых Грейнджер, к его удивлению, еще никогда не пробовала. — И разбираться с Филчем из-за опоздания.
— Мне нравится все, кроме последнего пункта, — улыбнулась Гермиона. — Правила, пожалуй, можно не нарушать.
— Если леди желает, — согласился он, откусывая кусочек от тарталетки на меду и, секунду спустя, стремительно бледнея.
— Гарри, с тобой все в порядке?
Он посмотрел будто сквозь нее. Улыбнулся рассеянно и печально. Пошатнулся.
— Ага.
Надеясь, что на свежем воздухе Гарри полегчает, Гермиона настояла, чтобы они, не покончив с закусками, пошли гулять.
Но морозный воздух Гарри не помог: пошатываясь, словно пьяный, хоть и капли огневиски в рот не брал, он, не дожидаясь, когда она последует за ним, зашагал по улице прочь.
— Может, вернемся в замок? — обеспокоенно спросила Гермиона, догнав Гарри и ухватив его за руку.
— Не стоит, — отмахнулся он. — Это же наше первое свидание. Ты и представить себе не можешь, как я его ждал.
Стараясь не потерять голову от последнего замечания — отчаянно взаимного — Гермиона решила настоять на своем:
— Ты, кажется, заболел. Нужно проверить. Не нужно жертв, правда… Мы повторим свидание позже.
— Мне не плохо, — ответил Гарри абсолютно серьезно. — Я принял универсальное противоядие, но забыл, что его нельзя мешать с медом. Вместе они как…
— Сыворотка правды, — ошеломленно закончила за него Гермиона.
Целитель из нее и правда так себе, раз она не распознала симптомы дурмана от сыворотки еще в баре. И не приняла меры.
Впрочем…
Упустить возможность и корить себя, так ничего и не узнав? Вдруг это ее единственный шанс на правду?
— Я видела, как ты забрал то зелье, — призналась она, когда они свернули с главной улицы, кишащей студентами и торговцами, в тихий проулок. — Но зачем оно тебе?
— Думал, что оно поможет избавиться от всего. Но, конечно, не помогло. Липа, как и путь с кинжалом.
Гермиона ровным счетом ничего не поняла. Хотела спросить еще, но прервала себя на полуслове.
Вдалеке громыхнуло, и с темного, как перед бурей, неба полил дождь, забыв, что на дворе зима и для него совсем не время.
Схватив захмелевшего Гарри за рукав, она уволокла его под козырек бара, судя по вывеске звавшегося «Кабанья голова».
Благо остановиться они смогли не у центрального входа, а сбоку, у засаленной двери для персонала у стены без единого окна.
— Ты говоришь о связи между нами? — спросила Гермиона, чувствуя, как в горле, перебивая дыхание, крепнет неприятный и горький комок, который она никак не может проглотить. — Она настолько тебе неприятна?
— Связь опасна для тебя, и это единственная причина, почему я хочу от нее избавиться, несмотря на некоторую… Перспективность, — ответил Гарри спокойным ровным, ничего не выражающим тоном. — Но дело не в ней.
Гермиона хотела и не хотела знать, о каких именно перспективах речь, но спросить так и не решилась.
— В чем тогда дело?
— Знаешь, иногда боль, когда ее много, принимает чудовищно странные и уродливые формы, — начал он, но вдруг остановился, будто осознав, что наговорил лишнего. — Боги, Гермиона, что ты со мной делаешь?