Он сбивал ее с толку. Так сильно сбивал с толку. Гермиона много думала о вчерашнем дне и пыталась полностью воссоздать картину произошедшего. Она была уверена, что все это время Малфою нужен был только секс. Что ему одиноко, а она достаточно привлекала его физически, чтобы он захотел переспать именно с ней – и ничего больше. Однако, когда Гермиона начинала задумываться, то вспоминала, что Малфой был готов остановиться. Более того, был убежден, что ему придется это сделать, но все равно целовал ее. Так что секс вряд ли являлся его главной целью. И этот вывод наталкивал Гермиону на мысль о том, что, возможно, он испытывал по отношению к ней то самое Очень Плохое Чувство, которое временами она замечала в себе по отношению к нему. Что, может быть, она тоже ему нравилась, и не только в роли подружки для Перепиха на Полу в Кладовке.
Но больше всего выбивал из колеи тот факт, что всё это продолжало жить в ее голове. Ведь действительно, бОльшая ее часть не сомневалась, что после секса с Драко Малфоем Гермиона прекратит так остро реагировать на своего соседа. Что причина лишь в гормонах и похоти, и если она уступит, это перестанет быть такой проблемой. Но похоже, на деле всё оказалось не так.
Будь тут Джинни, подруга бы посоветовала прекратить в этом копаться. Просто принять то, что случилось. Но Гермиона всегда нуждалась в анализе и категоризации. Ей нужно было изучить каждую секунду, каждое движение, слово и жест и разобраться, что же они значат. Но Малфой и ее чувства к этому придурку не имели никакого смысла. Всякий раз, когда Гермионе казалось, что она всё разложила по полочкам, происходило что-то, что разносило ее выводы в клочья. Малфой был непредсказуем. Ее чувства к нему были непредсказуемыми. А всё вместе это было постоянно меняющейся и абсолютно непрогнозируемой ситуацией, – и такое как раз входило в топ того, что Гермиона ненавидела.
Кроме того, она совсем не понимала, куда это ее заведет. Она наконец-то призналась себе, что дело не только в сводящей с ума похоти, а в идиотской химической реакции в мозгу, с которой она пока ничего не могла сделать. Малфой не разговаривал с ней с тех пор, как прошлой ночью спросил про душ, и хотя Гермиона понимала, что это ей не нравится, не была уверена, что хотела бы изменить ситуацию.
Вздохнув, она накинула на голову одеяло и свернулась калачиком. Сон помогал всегда.
День девяносто второй; 14:39
– Я никогда раньше не знал таких девушек, как ты.
Гермиона оторвалась от забытой кем-то в поезде раскраски и посмотрела на Малфоя широко распахнутыми глазами. Кроме обсуждений, касающихся того, что им надо сделать и куда ехать, они не разговаривали с того момента, как покинули поле для квиддича.
Если Гермиона и ждала, что они все же заговорят, то не рассчитывала на такое вступление. Опять же, это Малфой. А она уже столько раз убеждалась, к чему приводят ее ожидания.
– Ох, – ну вот и что она должна была на это ответить?
– В тебе всё по-другому, Грейнджер, – он перевел взгляд на окно, следя за тем, как дождь барабанит по стеклу.
– Мне следует обидеться?
Он ухмыльнулся и пожал плечами.
– Я не говорил, что это плохо.
Но и не сказал, что хорошо.
– Что ж, я тоже никогда не знала таких парней, как ты.
– А это плохо? – он снова к ней повернулся, на этот раз в нем было больше серьёзности, чем веселья.
Гермиона решила ответить честно – это у нее получалось лучше всего.
– Я еще не определилась, нравится мне или нет.
Он посмотрел на нее так, что ей захотелось сжаться и прикрыться руками.
– Справедливо.
День девяносто третий; 1:01
– Ты боишься метел.
Она поджала губы и бросила на него сердитый взгляд.
– Я не боюсь метел. Они мне просто не нравятся.
– Почему? Какая же ведьма не любит полеты на метле?
– Вот эта.
Он усмехнулся, сжимая и разжимая на древке свои длинные пальцы. Ей тут же в голову пришли совсем другие мысли о том, что эти самые пальцы могут вытворять, и Гермиона отвлеклась значительно сильнее, чем ей бы того хотелось.
– Так ты не можешь летать?
– Конечно могу. Я посещала основной курс полетов в Хогвартсе, – в конце концов, таковы были требования. Я не могу исполнять все те… трюки, что делаешь ты, но летать в состоянии, да.
Она скрестила на груди руки, и Малфой похлопал ладонью по метле.
– Спереди или сзади, Грейнджер. Сегодня луна тусклая, нам надо шевелиться, пока еще видно хоть что-то.
Гермиона действительно не могла жаловаться. Она не любила перемещения по воздуху, но всю эту беготню по лесам просто ненавидела. Малфой поступил умно, прихватив с собой метлу и наперед подумав об их передвижении, но Гермиона все никак не могла избавиться от нервозности, связанной с предстоящим полетом. После первого курса она поклялась самой себе, что никогда больше на метлу не сядет.
Вздохнув, взобралась на древко позади Малфоя, которого тут же крепко обняла. Она снова касалась его, и ей так это нравилось, что даже было смешно. Ни один нормальный человек не должен испытывать такого урагана в животе от прикосновения к другому индивиду… это попросту угрожало физическому и психическому здоровью.
– Ты там застыла, как кирпичная стена.
Она и правда несколько напряглась.
– Вовсе нет.
Гермиона умудрилась расслабиться на целых две секунды, когда метла начала свое движение.
Малфой то ли рассмеялся, то ли закашлялся, то ли резко выдохнул, и они взлетели. Не так высоко, как, ей казалось, он мог бы их поднять, – но ведь надо было помнить о магглах. И это обнадеживало… чем ниже они летели, тем безопаснее было падение. Хотя Гермиона знала, что Малфой хорош в воздухе: она достаточно видела его в деле. Так что всё, что ей оставалось, это держаться.
– Ты пытаешься убить меня? Мерлин… – Малфой оторвал ее ладонь от своего живота и переместил выше, туда, где ему было не так неудобно.
– Руки на метлу!
И вот тогда он рассмеялся. Сволочь.
День девяносто четвертый; 00:12
– Мне кажется, это никогда не закончится.
Малфой пребывал в своем притихшем и медитативном состоянии, в котором полностью ее игнорировал и терпеть не мог, если Гермиона обращала на него внимание. Однако сегодня она не была настроена ему потакать. Он лежал на жестком полу, – до этого что-то рисовал там на карте какой-то страны, ведь нормально писать ручкой на стене не получалось, – и следил взглядом за тем, как над его головой работал вентилятор, по крайней мере, создавалось именно такое впечатление. Прибор вращался с перебоями и, трясясь, издавал звук рух-рух – отчего Гермионе казалось, что сейчас этот агрегат сорвется и снимет с нее скальп одной из своих деревянных лопастей.
Она устроилась возле Малфоя, достаточно близко, чтобы соприкоснуться с ним плечами и бедрами. И тоже уставилась на вентилятор, который всё крутился и крутился, и думала о том, каким далеким и одиноким Малфой выглядел в такие минуты. Будто она могла быть Богом, который еще не вдохнул жизнь в этого мужчину. Ее это странным образом пугало. Холодило внутренности и оставляло пустоту внутри.
– Я думаю, мы приедем, найдем эту девушку, и окажется, что она отдала его своей сестре, которая передала его приятелю, который сдал его в магазин, а тот в свою очередь продал его какому-нибудь богачу в Тимбукту, который подарил его своей бывшей жене, живущей на другом конце света. Естественно, она проспорила его хорошему другу хорошего друга, который передал его безымянному прохожему, который может быть где угодно, и единственное доступное нам описание будет «Темные волосы, карие глаза, средний рост».
Она постучала пальцами по животу, остро ощущая руку Малфоя, лежащую рядом и только что коснувшуюся ее. Его мизинец, на ее бедре.
– Всё это не звучит обнадеживающе, и, полагаю, большинство знакомых были бы удивлены моим настроем. Но мы так далеко зашли и… и создается ощущение, что у этой истории не будет конца. А мне столького не хватает. Я скучаю по дому, по своим друзьям, по семье, по своей палочке. Мне не хватает понимания того, что вокруг происходит. Не хватает… всего. И чем дольше я двигаюсь, тем сильнее кажется, что я никогда не вернусь. Мы никак не можем приблизиться, Малфой. Оказываемся всё дальше, дальше и дальше.