– Скай, я бы хотела с тобой поговорить.
– Уже две недели не направляли в детскую хирургию, представляешь? – Продолжает удивляться она, игнорируя мой вопрос. – Я вроде понравилась доктору Дорм, почему она не зовет меня к ней снова?
– Скай. – Я останавливаюсь прямо перед ней, и Шеффилд поднимает на меня свои глаза. – Нам надо поговорить.
Думаю, что этот взгляд Скайлер надолго останется у меня в памяти: она будто бы умоляет меня не делать этого. Словно я зову её не поговорить, а веду на смертную казнь. Глазами Шеффилд просить меня остановить время, просит сделать так, чтобы ситуации, о которой и будет наш разговор, никогда не было, и у меня разрывается сердце от осознания того, что я не могу этого сделать.
Сейчас мы все в одной лодке, только разошлись мы по разным сторонам, стараясь изо всех сил её не раскачивать, чтобы не перевернуться. Но за нас это делают волны – факторы извне.
Я беру Скайлер за руку и завожу в ближайший свободный кабинет, который оказывается кабинетном рентгенологии. Хьюстон, наш практикант-рентгенолог, наверное сейчас всё ещё на обеде – он, почему-то, ест дольше всех, аргументируя это тем, что выявлять болезни по снимкам ещё тяжелее, чем вырезать опухоли, поэтому ему нужны лишние двадцать минут для его «бранча».
– Скайлер, – начинаю я, прочистив горло, – я понимаю, что эта тема неприятна ни мне, ни тебе, но нам нужно это обсудить. – Аккуратно говорю я.
Шеффилд молчит, закусывая губы, и я решаю начать этот разговор сама, перейдя сразу к делу.
– Где ты была вчера?
– Ты знаешь, где я была.
– Ты ездила к Гарри? – Молчание. – Скай, пожалуйста. – Слабый кивок головы. – Что ты сказала ему?
– Сначала его не было дома. – Сдаётся она. – Я узнала его адрес из личной карточки, только не говори никому. Приехала домой, но там была только его мама. Я хотела уехать, правда хотела, но она увидела меня у двери и пригласила пройти. Я сразу сказала, что хочу поговорить с Гарри, и миссис Стайлс поняла, что это касается его здоровья, и решила рассказать мне всё сама.
Я сразу вспоминаю и прокручиваю у себя в голове диагноз Гарри до тех пор, пока его озвучит Скай. Дурацкая врачебная привычка пытаться сказать диагноз пациента до того, как это сделают другие интерны.
Сердечная недостаточность, развившаяся на фоне дилатационной кардиомиопатии. Это значит, что его сердце неспособно перекачивать столько крови, сколько требует его организм. Потом сердечная мышца растягивается, камеры сердца увеличиваются, после чего и появляется сердечная недостаточность – в лёгких скапливается жидкость, и тебе становится трудно дышать.
– Это нечестно, Хейлс. – Выдыхает Скай, качая головой. – Он катался на мотоцикле, любил водить катер, прыгал с парашюта, представляешь? Я посмотрела фотографии в их доме – где он только не был, Хейли. А потом это просто появилось, непонятно, почему. Сначала ему стало тяжело дышать во время долгой ходьбы. Потом стало тяжело совершать физические нагрузки – он забросил тренировки в зале. И только после того, как Гарри второй раз потерял сознание от боли в сердце, он решил пройти обследование.
Понимаю, что с каждым сказанным Скайлер словом историю Гарри я хочу слушать всё меньше. Предложение за предложением добивает меня, и я распадаюсь на мелкие куски от осознания того, что я могу ему помочь, но… Не знаю, просто есть какое-то «но», которое мешает мне это сделать.
– Первый раз ему пересадили сердце в двадцать лет, но возникли осложнения, оно плохо прижилось. Лекарства, которые он принимает сейчас, помогают от боли в сердце, но подавляют его иммунитет. Если он продолжит их принимать, то вероятнее всего это спровоцирует появление лимфомы, риск очень высок. А если перестанет, то его сердце просто перестанет биться. Либо само по себе, либо оторвется тромб.
Протираю пальцами глаза, отчаянно пытаясь придумать, как поступить, но в голове пусто. Нет ни одного ответа, ни одного слова. Слух притупляется, голова кружится от такого потока информации. Глаза хочется закрыть, чтобы не видеть Скайлер: разбитую вдребезги, но с маленькой надеждой в глазах на то, что всё закончится хорошо.
– Потом приехал Гарри. – Продолжает она, не ожидая моего ответа. – И я хотела уйти сразу же, как увидела его, но он попросил меня остаться.
– Он извинился перед тобой? – Догадываюсь я.
– Да. – Слабо улыбается Скай. – Сказал, что понимает, что был не прав, но он не хотел втягивать меня в свои проблемы.
– Так ты разговаривала с ним насчет трансплантации?
Скайлер молчит, понимая, к чему я веду этот разговор.
– Конечно, я говорила с ним. Это ненормально отказываться от шанса на хорошую жизнь, Хейлс, и как врач ты это понимаешь.
– Что он ответил?
– Что он обдумал своё решение. Но, клянусь, Гарри начал сомневаться. Я убедила его послушать доктора Новак ещё раз, завтра утром он расскажет, что даст Гарри пересадка сердца, я надеюсь, что это поможет ему передумать.
Я долго колеблюсь, прежде чем сказать то, что так сильно волнует меня, но обратной дороги нет.
– Ты же знаешь, что я веду мальчика с пороком сердца?
Никакой реакции в ответ.
– Его зовут Ленни, ему всего лишь пятнадцать лет. Он ждёт сердце уже полтора года, и если не осуществить пересадку сейчас, то он может не дотянуть.
– Ситуация Гарри более критическая. – Тихо вставляет Скай.
– Я знаю, но он добровольно отказался от пересадки. Это его обдуманное и взвешенное решение, зачем ты врываешься в его жизнь и переворачиваешь всё именно тогда, когда Гарри нужно только то, чтобы его решение приняли?
– Откуда тебе знать, что нужно Гарри? – Резко спрашивает Шеффилд, и я понимаю, что она начинает злиться. – Не сложно догадаться, что ему нужно только одно – жить, и я помогаю ему понять это.
– Это эгоистично, Скай. – Вздыхаю я, еле подбирая слова. – Гарри пришёл к такому выводу сам, и одному Богу известно, сколько времени и сил он потратил на принятие такого решения. Но он сделал выбор самостоятельно, а сейчас ты просишь его передумать, зачем?
– Затем, что я хочу быть с ним. – Взрывается Скай. – Я хочу быть с Гарри, понимаешь? Единственный раз в своей жизни я точно знаю, что не ошибаюсь в парне, и я уверена, что у него тоже есть чувства ко мне. И я не собираюсь сдаваться так просто. Я не буду смотреть на то, как глупо он отказывается от шанса жить нормально.
– Очнись, Скайлер! – Не выдерживаю я. – Ты живешь в каком-то радужном мире, спустись на землю! Помимо тебя есть ещё множество людей, и одному из них нужна помощь. Ты живешь какой-то непонятной и туманной мыслью о том, что вы с Гарри будете вместе, но подумай об этом как следует: он болен, и ты как никто другой знаешь, что жить такой жизнью, о которой ты мечтаешь, с больным человеком тяжело.
– Ему просто нужна поддержка, Гарри нужен кто-то, кто поможет понять ему, что жизнь – это награда, а не что-то должное.
– Ему больно, Скай. – Сдаюсь я, выдыхая. – И физически, и эмоционально. Ты знаешь, что он не вернётся к прежней жизни, даже если ему пересадят новое сердце.
– Он не вернётся к прежней жизни, – соглашается Шеффилд, – но он начнёт новую.
Я знала, что её не переубедить, но что-то внутри меня надеялось на то, что Скайлер взвесит это решение, продумает всё наперед, но она не сделала этого. Шеффилд живет сегодняшним днём, и сегодня она хочет быть с Гарри, не задумываясь о том, насколько тяжело ей будет с ним в будущем.
Она не подумала о своей жизни, что уже говорить о жизни умирающего подростка.
Шеффилд качает головой, разочарованно окидывая меня взглядом, но это ни капли не смущает и не стыдит меня. Развернувшись у самой двери, Скай тихо добавляет:
– Возможно я дерьмовый человек, но точно знаю, что я хороший врач. И как хороший врач, я буду убеждать пациента в правильном выборе, который сможет сохранить ему жизнь. Тебе ли это не знать.
Шеффилд закрывает за собой дверь, и тихий шум рентгеновского аппарата заставляет меня прийти в чувства.
Домой я возвращаюсь к вечеру и с облегчением – сегодня Скайлер дежурит до поздней ночи, и значит, что я не пересекусь с ней. На всю квартиру орёт «Холостяк», которого по телевизору смотрит Флинн, одетый в шелковую пижаму от Victoria’s Secret.