Форум шуршал зловещими слухами, на свой манер трактующими все происходящие в Риме несчастья. Еще недавно молва обвиняла принцепса в гибели Германика, а сегодня бросала ему упрек в смерти Друза. Старательные доносчики сообщили Тиберию несколько версий его расправы над сыном. Согласно самой популярной из них, он отравил Друза, будучи у него в гостях. Якобы принцепсу подбросили анонимное письмо с предупреждением, что в первой чаше, которую Друз предложит отцу за обедом, будет находиться яд. Подозрительный Тиберий внял предостережению и, отклонив угощение сына, заставил его самого выпить отравленное кем-то вино. Не предполагающий дурного Друз осушил злосчастную чашу, а мстительный отец внимательно следил, как он это делает, будучи уверенным, что тот принимает яд в страхе разоблачения.
Наслушавшись подобных историй, Тиберий готов был немедленно выпить яд, чтобы навсегда излечиться от такой жизни, или выставить на форуме огромный чан со смертоносным зельем и упоить им плебс. Все чаще у него возникали агрессивные стремления. Не справляясь в одиночку с дурными страстями, он призвал на помощь Сеяна. Тот, добросовестно выслушав своего императора, изрек:
— Чернь никогда не понимала великих людей и норовила измерить их высокие помыслы собственной низостью.
— О чем ты? — спросил Тиберий, который, будучи в прострации, туго воспринимал его слова, как и все остальное.
— Так, Цезарь, толпа объясняет себе твою стойкость духа, проявленную в трагические дни после кончины Друза. Они полагают, что если ты не рвал на себе волосы и не заливался слезами, то, значит, обо всем знал заранее, а если знал и не воспрепятствовал, то, следовательно, сам все устроил.
— Чудовищно.
— На то она и чернь, чтобы иметь черную душу.
— Но кто, по мнению плебса, подбросил мне письмо?
— Да кто угодно! — усмехнувшись, воскликнул Сеян. — Некоторые называют даже меня.
Тиберий недоуменно посмотрел на друга, отказываясь верить услышанному.
— А что в этом удивительного? — продолжал рассуждать Сеян. — Нас давно пытаются рассорить. Определенные силы видят для себя шанс только в нашем разъединении. «Разделяй и властвуй», — как говорили наши предки.
— А не думаешь ли ты, Луций, что это именно те силы, которые могли передать мне письмо?
— Ты, Цезарь, так говоришь, будто письмо действительно было.
— Если бы оно существовало, то стало бы уликой не против Друза, а против самих авторов. Я бы их вывел на чистую воду! Ты замечаешь, Луций, что кто-то управляет всей этой шумихой.
— Твоя проницательность, Цезарь, заставляет меня задуматься.
Тиберий отпустил Сеяна и погрузился в воспоминания о лучших временах.
«Тебя ли мы видим, император!», «Тебя ли встретили невредимым?», «Я был с тобою, император, в Армении!», «Ты наградил меня в Реции!», «А меня в Винделиции!», «Меня же в Паннонии!», «Меня в Германии!» — такими возгласами встречали его солдаты двадцать лет назад и при этом норовили взять за руку или хотя бы прикоснуться к нему. Как они любили его, верили ему, шли за ним на смерть. Впрочем, он был самым бережливым к своим солдатам римским полководцем. Благодаря его осторожности и предусмотрительности, собственные потери в римском войске сводились к минимуму.
Причем им восхищались не только соотечественники, но даже враги. Однажды знатный германец форсировал на утлом челне реку Альбис, прибыл в римский лагерь и испросил разрешения посмотреть на него, Тиберия. Дикарь долго разглядывал его в молчании, и, казалось, одно это созерцание цивилизовало варвара. Возвышенным тоном он произнес следующую речь: «Наша молодежь безумна, если чтит тебя как бога в твое отсутствие, а теперь, когда ты здесь, страшится твоего оружия, вместо того чтобы отдаться под твою власть. Я же сейчас вижу бога, о котором раньше слышал, и за всю свою жизнь не желал и не знал более счастливого дня». Тиберий помнил, как уходил германец, постоянно оглядываясь на него.
«Почему теперь все изменилось? — думал Тиберий. — Куда подевались добрые чувства людей?»
Меланхолия принцепса, похоже, заразила и Сеяна. Тот утратил расторопность и никак не мог выполнить поручение своего императора. Когда же Тиберий в упор потребовал от него объяснений, Сеян сказал:
— Я не смею встревать в дела семьи Цезарей.
— Ах вот как? — закусив губу, мрачно произнес принцепс. — Значит, все-таки Агриппина! А я уже начал продвигать ее детей. Недавно Нерон выступал в курии по вопросу о посвящении нам храма в Азии. Сенаторы приветствовали его со всем восторгом, на который способна их лесть. Я думал, они таким образом угодничают передо мною, а в действительности, может быть, перед Агриппиной?