— Уволь, Цезарь, это запретная тема для меня! — взмолился префект.
— Ты бросишь меня в беде?
— Я буду охранять и защищать тебя, но не стану нападать на божественное семейство. Его дела выше разумения смертных.
— И все же сообщи, что знаешь.
— Только слухи, Цезарь. Конечно, у всех на устах имя Агриппины. Но, как тебе известно, чернь любые свои бредни норовит украсить именами знатнейших людей. Возможно, она — лишь яблоко раздора.
— Нет, она — сама Пандора.
— И все-таки Агриппина — только женщина…
— Ты прав, надо искать мужчин, которых она использует. Сыновья еще юнцы. Кто-то должен быть, ищи.
И вскоре Сеян действительно нашел, но прежде произошло другое событие, обострившее обстановку в столице.
Открывая новый год, понтифики в традиционной молитве о благополучии государства и принцепса наряду с Тиберием упомянули Нерона и Друза. За ними эту формулу повторили все прочие жрецы. Повсюду в торжественной тишине храмов пред стечением огромного числа замершего в почтении народа звонко раздавались имена сыновей Агриппины.
Тиберий негодовал. Он сорок лет служил Отечеству, провел легионы победною тропой через весь известный мир, десять лет правил государством, обуздывая свои чувства, топча собственную душу ради строгого соблюдения порядка, и вдруг с ним вровень ставят подростков, вся заслуга которых в том, что они держались за юбку Агриппины! «Как далеко, должно быть, зашла эта женщина во властолюбивых замыслах, если решилась устроить такую демонстрацию!» — думал Тиберий, поражаясь, что у него под боком вызрел заговор и уже чуть ли не свершился переворот. Он невольно прислушивался к рокоту форума внизу, у подножия палатинского дворца, страшась уловить угрожающие ноты. Ему чудились зловещие шаги убийц за дверью, отмеряющие по мраморным коридорам последние мгновения его жизни. «Почему я не погиб в бою как воин? — стонал он. — Зачем мне терпеть угрозу унизительной смерти в результате дворцового заговора, да еще возглавляемого женщиной!»
Принцепс пригласил к себе понтификов и в упор спросил их о причине появления новой редакции молитвы: поддались ли они уговорам или угрозам Агриппины. Те изобразили недоумение и принялись объяснять свое рвение любовью принцепса к Нерону и Друзу, которую он повсеместно выказывал им в течение последнего года. Тиберию их ответ показался издевательским, однако ничего другого он не добился.
На следующий день принцепс выступил в сенате и предостерег Курию, чтобы впредь пресекались попытки распалять честолюбие молодых людей преждевременными почестями. Сенаторы слушали угрюмого правителя с трепетом, угадывая в его словах и особенно тоне предвестие новой войны. А Тиберий пристально следил за собранием и, до тошноты всматриваясь в помасленные притворством лица сенаторов, в который раз терзался вопросом: «Кто же из них?»
Ему так и не удалось противопоставить сенату совет из собственных единомышленников. Стоило ему приблизить к себе толкового человека, и он сразу преображался, становился оборотнем, словно от трона исходил колдовской дурман, помутняющий сознание людей. Тиберий по-прежнему был одинок среди врагов, действительных или только потенциальных, но в любом случае таящих в себе опасность. И с каждым годом его одиночество усугублялось. Он уже не доверял почти никому, кроме Сеяна. Но зато один Сеян стоил многих других помощников. Похоже, он докопался до сподручных Агриппины.
Орлиный взор префекта высмотрел в толпе Гая Силия. Тиберий был благодарен судьбе за то, что в заговоре оказался уличен столь неприятный ему лично человек.
Силий в качестве легата возглавлял верхнегерманские легионы, когда произошел солдатский мятеж в начале правления Тиберия. В самый ответственный период Силий сумел удержать свое войско в повиновении, чем спас положение в целом. Затем он несколько лет выступал соратником Германика и участвовал в его походах за Рейн. Принцепс высоко оценил заслуги Гая Силия и присудил ему триумфальные отличия. Однако тот столь часто похвалялся своими делами и так громко заявлял, будто Тиберий именно ему обязан сохранением трона, что в конце концов вызвал монарший гнев. Какому властителю понравиться, если подданные будут на весь свет объявлять его своим должником! Кроме того, Тиберий считал, что подавление бунта проводилось в интересах государства, а не для сохранения его личной власти. Но Силия не остановило охлаждение к нему принцепса, он вел себя с прежним высокомерием. А совсем недавно удалой легат успешно расправился с восстанием галлов, после чего сделался еще более красноречивым в самовосхвалениях.