Сколь ни грозен был этот воин в женском одеянии, Тиберий усмехнулся при виде дородной фигуры, распираемой противоречиями. Однако в следующее мгновение его лицо вытянулось и побелело, поскольку Агриппина, презрев дипломатический этикет, ринулась в атаку.
Готовясь к взвешенному разговору, она разом взорвалась, увидев, что Тиберий приносит дары на алтарь Августа.
— Ах, вот как! — воскликнула она. — Мы, значит, благопристойны, мы чтим духов предков! Мы поклоняемся Августу!
— Дочка, ты забыла произнести слова приветствия, служащие паролем для доступа в порядочный дом, — попытался сдержать ее напор Тиберий. Он стал называть Агриппину дочкой, после того как женился на ее матери Юлии.
— Ты возливаешь вино на хладный камень алтаря и одновременно вонзаешь металл в мое горячее сердце! — обрушила она лавину слов на его голову, игнорируя призыв к порядку. — Ты благоговеешь пред Августом и губишь его внучку! Там — лишь мертвый камень! — ткнула она указующим перстом мраморное изваяние чуть ли не в нос. — А душа того, кто здесь изображен, теперь находится здесь, — приложила она руку к своей груди, — я теперь Август! Божественная кровь ныне течет в этих жилах!
Тиберий невольно отшатнулся, поскольку мускулистая рука, питаемая божественной кровью, энергично жестикулируя, просвистела у его лба.
— О лицемерие! Ты пытаешься умилостивить Августа возлиянием вина, тут же норовя испить его крови из моего сердца!
— Ты ошибаешься, я испытываю лишь отвращение, но не жажду, — брезгливо сказал Тиберий.
— Ты и твой злобный раб затравили меня преследованием! За что вы судите Клавдию? За то же, за что уже поплатилась Созия, — за преклонение предо мною! За то, что обе они избрали меня объектом обожания!
Сдержанный в речах Тиберий скривился от таких слов как «обожание» и «преклонение». Еще несколько мгновений он наблюдал женскую истерику, потом его душа вспыхнула холодным пламенем, и он стальною хваткой поймал рубящую воздух руку Агриппины. Она трепыхнулась, но не смогла вырваться из плена, и ее глаза резко расширились. Тиберию показалось, что ее огромные зрачки сейчас вывалятся из орбит и каплями раскаленного металла упадут ему на грудь.
Пронзительно глядя в лицо разъяренной женщины, Тиберий произнес фразу из греческого стиха: «Ты, дочка, считаешь оскорбленьем, что не царствуешь?»
Она посмотрела на него как на помешанного, рывком высвободила руку и ушла, гордо чеканя шаг.
Принцепс рассказал об этом визите Сеяну. Тот поразмыслил, вращая глазами, словно обшаривал взглядом своды дворца, и глубокомысленно изрек:
— Что это: демонстрация силы, требование неприкосновенности для своих людей или же выражение слабости, мольба о пощаде?
— Будущее покажет, — сказал Тиберий.
Ближайшее будущее показало, что Афр интенсивно прогрессирует в судебном красноречии, а принцепс растратил великодушие и более не намерен ни за кого заступаться. Клавдия Пульхра была осуждена на изгнание. «Оказывается, и в почтенном возрасте можно одерживать победы над женщинами!» — зло острили по этому поводу на форуме.
Неудачный визит во дворец вызвал у Агриппины депрессию. Она заболела и слегла. Тиберий по семейной обязанности отправился ее навестить.
— Приветствую тебя, дочка, — как можно дружелюбнее сказал Тиберий, приблизившись к ложу больной.
Агриппина не шелохнулась, ее неподвижный взор упирался в потолок.
— Меня очень раздосадовал твой недуг, — неуверенно произнес он. — Я иногда бывал недостаточно любезен с тобою из-за твоей гневливости. Но теперь понимаю, что твоя раздражительность являлась следствием расстройства здоровья. Впредь я буду сдержаннее.
Агриппина резко обернулась и ударила его взглядом по лицу. Тиберий поперхнулся еще непроизнесенными словами и смолк. Некоторое время они смотрели друг на друга. Потом он решил погладить ее по плечу, но не осмелился к ней прикоснуться. После долгих колебаний и внутренней борьбы у них получилось нечто вроде робкого рукопожатия. И тут Агриппина разрыдалась.
«Да ведь она всего лишь женщина, — сказал себе Тиберий и устыдился своей враждебности к этому несчастному существу. — И впрямь, ее можно пожалеть: трагически потеряла мужа, а теперь страшится за сыновей, которые остановились в шаге от трона, ибо этот шаг опаснее штурма высочайшей цитадели. Трон охраняет многоглавый цербер потустороннего мира, который разрывает на куски всякого, кто не окажется злее и коварнее его самого…»
— Успокойся, прошу тебя, — почти тепло сказал Тиберий и наконец-то решился отечески погладить ее по плечу.