Во все эпохи римские аристократы стремились подарить народу какие-либо общественные постройки, чтобы украсить и благоустроить родной город, а также прославить свое имя. Они возводили храмы, базилики, сооружали водопроводы и строили дороги. При этом аристократы шли на большие траты, но, теряя в деньгах, выигрывали в уважении и любви сограждан. Ущерб закромам восполнялся полноценной жизнью, соответствующей запросам человеческой природы. Они пребывали в центре общества и чувствовали себя счастливыми, но теперь у римлян была другая знать.
Атилия интересовала только прибыль, а любовь тогдашнего плебса он мог купить, если бы только она понадобилась ему в бизнесе. Деловой человек понимал, что для привлечения плебса амфитеатр должен быть благоустроен и иметь эффектную отделку. Но вот тратиться на остов сооружения и тем более — на фундамент, казалось ему делом крайне непрактичным. Будучи сам новым человеком, лишенным фундамента образования и культуры, Атилий не понимал, зачем вбухивать средства в основание здания, которое никто не увидит.
Новое мышление Атилия весьма способствовало ускорению строительства. Поэтому уже в следующем году огромный амфитеатр раскрыл зияющие входы навстречу своим жертвам. Из Рима и со всей округи в Фидены хлынули толпы жадного до острых ощущений люда. Они быстро наполнили чашу стадиона до самого верха. Несмотря на то, что силовые конструкции здания были выполнены из дерева, никто не услышал скрипа: столь шумными оказались эмоции ликующего плебса.
Неизвестно, сколько быков, тигров и львов растерзали люди на арене, сколько гладиаторов артистично зарезали друг друга, но когда рухнули трибуны, то, по сообщениям историков, погибли от двадцати до пятидесяти тысяч зрителей. Наверное, уцелевшие звери торжествовали, наблюдая, как тысячами исчезают в руинах их мучители. Несколько дней разбирались завалы. Все это время вокруг гигантского кургана бродили рыдающие люди в надежде откопать своих близких и увидеть их живыми или мертвыми.
Сенат постановил запретить возведение общественных сооружений без предварительного обследования грунта. Новатора Атилия отправили в изгнание, и развитие его бизнеса затормозилось.
Вдоволь погоревав, римляне принялись искать виновника бедствия. Можно ли удивляться, что таковым оказался Тиберий? «Он оставил город в недобрый час, лишил нас покровительства богов, сопутствующего правителям», — говорили простолюдины на форуме, убеждая друг друга в недобросовестности принцепса. «Цезарь пренебрег нами и государством и тем самым навлек на нас беду!» — родился окончательный вывод в муках народного творчества.
Граждане определились как раз вовремя. Разразилось новое бедствие, а они уже знали, кого винить. Пожар выжег большой квартал на Целиевом холме. На огромном пепелище теперь возвышалось лишь одно уцелевшее создание рук человеческих — статуя Тиберия, стоявшая в атрии дома одного из сенаторов. Последнее обстоятельство заставило хулителей принцепса прикусить языки.
Римлян охватил мистический страх. Если «Тиберий» даже в огне не горит, то, значит, ему благоволят боги — решили они, и сенат постановил переименовать Целиев холм в Священный. Однако, помимо эмоционального удара, пожар нанес гигантский материальный ущерб. Это и заставило принцепса вмешаться.
Тиберий организовал своих чиновников на проведение тщательного расследования, чтобы выявить жертв стихии, размеры убытка и отсортировать пострадавших от проходимцев, которые попытаются нажиться на беде. Принцепс умел подбирать людей, поэтому его команда честно исполнила долг, невзирая на лица, звания и богатство. Всем погорельцам были возмещены потери из средств императорской казны. Мероприятие прошло столь четко, без малейших злоупотреблений, что даже плебс восхвалил своего правителя, а сенат вынес принцепсу официальную благодарность.
За тринадцать лет правления Тиберий впервые столкнулся с проявлением народной любви. Здесь, в Кампании, его и прежде донимали любопытные сограждане. Проклиная тирана за глаза, они бежали к нему на поклон, едва завидев его процессию, либо услышав, что он остановился в их муниципии. Даже заслоны преторианцев не всегда могли сдержать этих фанатов громкого титула. Именно титулу они и несли свои хвалы, потому, прорвавшись к Тиберию, не могли сказать ему ничего вразумительного. Зато потом они до конца жизни красочно расписывали соседям аудиенцию у принцепса, на которой ими якобы даже были высказаны критические замечания прямо в глаза страшному тирану. Теперь же поток идолопоклонников многократно возрос, и Тиберий задыхался в удушающих парах безумной народной любви. Эта любовь была так же слепа, как и ненависть, и по сути ничем от нее не отличалась. Народ походил на актера, поочередно надевающего трагическую и комическую маски, только он не сознавал, что на нем маска, так как давно лишился собственного лица. Чувства плебса имели не большую ценность, чем мечтания евнуха о царице в гареме восточного деспота. На свою беду Тиберий был слишком проницателен. Его раздражала ложная слава, он прятался от народа, но безуспешно. Поклонники проникали к нему обманом, атаковали его карету в узких местах дороги, где трудно было развернуться преторианцам, писали крикливые фразы на стенах домов, собирались на крышах близлежащих зданий и оглушали его истошным восторгом.