Народ проклинал жестокость принцепса и шумно восхищался достоинствами почившей матроны. Не в пример угрюмому сыну, она всегда демонстрировала приветливость и расположение к простым людям, на праздничных мероприятиях в цирке или театре не хуже самого Августа играла роль «звезды», крепко войдя в образ «матери отечества». Правда, в последние годы плебс подарил свое изменчивое сердце Агриппине, но ныне вопиющее бездушие принцепса пробудило давнюю симпатию, и любовью к матери народ выражал ненависть к сыну.
Тиберий почти ничего не знал о том, что происходило на форуме. Капрейская бухта надежно укрывала его от столичных штормов. В то время, когда плебс язвил его похвалами Августе, он держал совет с Сеяном об изменении расстановки политических сил в Риме.
— Теперь с Агриппины спала последняя узда, — говорил верный соратник, и мы должны воспрепятствовать ей захватить инициативу.
— Ты прав, Луций, надо идти в наступление, пока не поздно, — согласился Тиберий и благодарно посмотрел в мерцающие стальными бликами глаза Сеяна.
— Кое-кто, внедренный мною в свиту Агриппины, рассказал, как она воздевала к небу кулаки и восклицала, что теперь у нее руки развязаны, — продолжал Сеян. — А среди матрон, так сказать, второго круга ее сторонников, хитрая женщина, наоборот, ломала комедию, изображая страх. Она утверждала, будто до сих пор Августа сдерживала твой, извини Цезарь, жестокий нрав, а теперь якобы твоя свирепость раскроется во всем своем безобразии и первым делом обрушится на нее.
— Негодяйка! — скрипя зубами от обиды, простонал Тиберий.
— При этом она лукаво просила подружек не распространяться о ее опасениях, отлично зная, что бабская сплетня летит по миру быстрее ветра. «Впрочем, мой Нерон уже повзрослел и в состоянии заступиться за меня перед тираном», — тоном смиренницы добавляла она.
— Вот, эта ехидна и проговорилась! — глухо обрадовался Тиберий. — Нам пора приструнить ее нагленка.
— Мне уже давно докладывали о его проделках, но я молчал, понимая, что он был твоей главной надеждой в качестве преемника… — осторожно начал Сеян.
— Юношей он проявлял хорошие задатки, но злоба матери отравила его душу… — задумчиво произнес Тиберий. — О моя жестокая судьба, на кого мне положиться!
Сеян расправил могучий торс и слегка выпятил нижнюю губу. Но принцепс не мог заметить гордой крутизны груди какого-то всадника, и главный преторианец перешел от пантомимы и мимики к риторике.
— Ты знаешь, Цезарь, что в городе давно муссируются всяческие гороскопы, якобы гласящие, что ты навечно останешься в Кампании, — повел он развернутую речь. — Рим бредит надеждой на нового принцепса. Толпа не терпит постоянства. Агриппина все это трактует в свою пользу и засоряет разным вздором рассудок любимого сынка — к Друзу-то она совсем охладела, увлеченная перспективами Нерона. И вот этот, прости Цезарь, оболтус уже возомнил себя правителем и демонстрирует царский образ жизни.
— А подробнее? — поторопил собеседника уязвленный принцепс.
— Пирует за полночь, развратничает и засыпает прямо в гуще нагих тел. Причем женщины ему уже наскучили — это в его-то возрасте — и он все больше увлекается мужчинами, портит юных и позорится со старшими.
— Какая гнусность!
— Впрочем, я сам факел при нем не держал, так говорят. Может быть, сгущают краски?
— Проверь.
— А еще в цирке и амфитеатре он красуется перед зрителями, подражая отцу, а то и вовсе подавая себя Августом. Заигрывает с толпою, обещает россыпи золота и хлеба, море гладиаторской крови на арене и прочее: все то, что любо грубой черни.
— Ну, за второе мы предать его суду не можем, а вот первое оставлять без внимания нельзя, — подвел черту Тиберий.
«Хорош преемник! А каков он будет, когда дорвется до власти! — то и дело повторял про себя принцепс после разговора с Сеяном. — Нет, такому я не могу отдать государство, не имею права перед предками, тем же Августом, той же Ливией».
Пока Тиберий терзался моральной ответственностью за судьбу Отечества, префект пристально изучал телесные упражнения претендента на престол. Проведя развернутое исследование, его агентура подтвердила, что, действительно, не все физиологические отправления Нерона проходят согласно схеме матушки-природы. Сей прискорбный вывод был немедленно доведен до сведения правителя, и Тиберий взялся составлять послание в сенат о деле государственной важности.
Он писал о значении добрых нравов для общества и о том примере, который издавна подавали народу первые люди государства. Украсив текст фамилиями древних героев, славных не только законопроектами и победами на поле брани, но также нравственным поведением в семье, дружеском кругу и на форуме, принцепс на контрасте обрисовал Агриппину и Нерона. Она надменна и злоречива, смущает народ нападками на лидеров сената и демонстративным неприятием проводимой принцепсом политики. А ее сын в предвкушении особого положения в обществе, даруемого ему принадлежностью к семье Цезарей, уже видит себя царем и в своей разнузданности уподобляется восточному деспоту. «Я пытался досрочно приобщить Нерона к государственным делам в надежде, что тем самым вырву его из подчинения строптивой матроны, — писал Тиберий, — и в начале это удавалось. Но мои заботы, связанные со статусом принцепса, не позволяют мне всецело посвятить себя какому-либо одному вопросу. Все доброе в государстве должно утверждаться совместными усилиями. Вы же, отцы-сенаторы, не поддержали меня в этом деле, не уберегли юного Нерона от дурного влияния, не предотвратили его скверных поступков. И теперь этот молодой человек с некогда хорошими задатками, сын славного отца запятнал себя низким пороком и оказался потерянным для государства». Далее он еще несколько раз повторил ту же мысль в других выражениях.