— Да ты, оказывается, суеверен, мой дорогой Луций! — воскликнул принцепс. — Тебя напугало то совпадение, что и Германик, и Друз вскоре после консульств погибли. Но ты — мой друг, и обязан быть выше подобных страхов. Беря тебя, Луций, в коллеги я возвожу тебя на один уровень со своими сыновьями! Вот о чем ты должен думать!
— Благодарю тебя, Цезарь, мой император!
На том они и расстались. Тиберий полагал, что, пообещав Сеяну консулат, он отсрочил исполнение преступного замысла до следующего года, поскольку в ранге консула тому будет сподручнее захватить власть. Со своей стороны Тиберий рассчитывал за оставшееся время подготовить контрмеры и перехватить инициативу. Причем под предлогом исполнения должности он удалит Сеяна, отправив его в Рим, благодаря чему обретет свободу действий.
Но даже теперь, оставшись в одиночестве, Тиберий не мог уснуть. Произошедшие события вызвали в нем такой обвал мыслей и чувств, что ему никак не удавалось выбраться из-под их груза на поверхность и вздохнуть полной грудью. «Как он мог предать меня? — вновь и вновь мучил он себя неразрешимым вопросом. — Ведь я сделал его из ничего, и я стал для него всем! А когда в нем произошел этот надлом? Мой главный просчет в том, что я просмотрел момент перерождения этого человека. Наверное, неспроста он вздумал просить руки Ливиллы. Неужели тогда он уже вынашивал далеко идущие планы? Какова скрытность! Нет, не может быть. Наверное, низвержение моих наследников — Нерона и Друза — побудило его питать нечистые надежды. А ведь он сам и был инициатором гонений на них! Неужели он подталкивал меня к расправе над ними в расчете занять их место? От этих мыслей можно сойти с ума!»
Тиберий вышел из своего укрытия и, пренебрегая осторожностью, направился в «Голубой грот». Сейчас он был слишком зол, чтобы испытывать страх перед кем-то, однако в дальнейшем избегал подобного риска.
6
Наступил период ожидания. Предпринимать что-либо до получения ответа из Рима не представлялось возможным. Тиберий изображал беззаботность. Он руководил строительством сразу нескольких вилл, оборудованием «гротов любви», пировал и пытался развлекаться с удалыми ученицами профессора разврата Тита Цезония.
Труднее всего было общаться с Сеяном. Тиберий испытывал запредельную брезгливость к нему. При виде мнимого соратника, тошнота сдавливала его горло, глаза гноились, вымученная улыбка разрывала окаменевшее лицо, слово «друг» обжигало глотку. А ему приходилось возлежать с ним за одним обеденным столом, поддерживать его тосты, принюхиваясь к запаху вина, чтобы вовремя уловить примесь отравы.
«Наверное, этот мерзавец испытывал то же самое в отношении меня все годы с того момента, когда замыслил предательство, — думал Тиберий. — В таком случае он сам уже наказал себя за подлость! Но, когда же в нем созрел яд измены. В какой момент он решил предать меня?» — в который раз он спрашивал себя.
Этот вопрос не был праздным. Не любопытство мучило принцепса. Определив, с какого этапа служба префекта сменилась кознями, Тиберий мог оценить степень его виновности, выявить круг возможных союзников и измерить уровень личности противника, что имело решающее значение в свете развернувшейся между ними борьбы. Тиберию было важно не просто предотвратить государственный переворот, а взять врага с поличным, перед всем миром представить его как преступника и доказать это.
Сеян же старался угодить своему императору больше, чем когда-либо, делая вид, будто благодарен ему за предстоящий консулат. Он помогал управлять архитекторами, строителями и поварами, придумывал новые развлечения и вообще был весел и остроумен, удивив всех бьющим через край жизнелюбием.
Он обучил проституток навыкам легионеров и однажды организовал показательный бой, в котором грациозные красотки задорно пародировали мужчин, не забывая при этом демонстрировать свою женственность. А в завершение представления префект вывел на арену настоящих воинов из числа преторианцев, и те, быстро разгромив женскую когорту, справили победу естественным образом. Все это немало потешило зрителей, представленных придворной свитой принцепса, но сам Тиберий сделался еще угрюмее. Ему было омерзительно все, что исходило от префекта, но здесь особенно обидным оказалось другое. Одна девица своим искрящимся обаянием задела его ранимую чувственность. Он невольно любовался ею во время танца, изображающего бой, а когда в конце действа ее распяли на песке сразу два здоровенных преторианца, испытал болезненную досаду. Причем все произошло так быстро, что он даже не успел вмешаться, да и не следовало ему унижаться, заступаясь за девицу, извлеченную из какого-то притона его врагом.