Ныне в театре господствовал мим, вид народного италийского творчества. Первоначально мим представлял собою импровизацию одного или двух актеров на бытовую тему с гротескной жестикуляцией, песнями, плясками и скабрезными шутками. Мимические сценки обыкновенно заполняли паузы между настоящими театральными постановками. Но в императорскую эпоху «пауза» возобладала над действием, и мим стал самостоятельным и весьма затребованным театральным зрелищем. Правда, спрос на мимы привлек к ним внимание лучших поэтов, и эти мини-пьески обрели литературную форму.
Персонажами мима были ремесленники, рыбаки, рабы, ловкие пройдохи, простофили, хитрые любовники, а иногда правители и даже философы. Актеры не надевали масок, женские роли исполнялись женщинами. Мим был шутовским или сатирическим представлением с множеством сальных шуток и непристойностей. Но иногда в ходе действия проскакивали колкие насмешки над богачами и даже правителями. И это столь бурно приветствовалось зрителями, что диктаторам и принцепсам приходилось мириться с самыми едкими остротами в свой адрес. Так, например, к Юлию Цезарю со сцены были обращены следующие пророческие фразы: «Кого многие боятся, тот также должен многих бояться», «Глядите, свобода уходит!». А в одной пьеске высмеивалась гипотеза Пифагора о переселении душ. По ходу действия возвышенный дух философа переселился в боб, весьма неуважаемое пифагорейцами растение.
Благодаря своей малой форме и импровизационному характеру этот вид театрального творчества был динамичен и живо откликался на злободневные вопросы. Он мало поучал, но позволял простолюдинам посмеяться над своими повседневными заботами. Тем он и был мил народу. Однако его вульгарная форма отпугивала аристократов, а острословие по адресу сильных мира сего настораживало правителей. Тем не менее, мимические актеры и актрисы имели бешеный успех вообще и у представителей знати — в особенности. Актерская профессия, да еще с импровизационным оттенком, развила в них интеллект и способность к общению. Поэтому в светской компании они выгодно отличались от популярных гладиаторов и возниц. На пиру у богачей актеры могли и позабавить публику, а не только служить модным аксессуаром. Даже Цицерон водил дружбу с мимом Росцием, а Марка Антония в честь актрисы Кифериды — одной из его ранних клеопатр — называли Киферием. Но если на закате республики таких «кифериев» презирали, то после Цезаревой победы они стали задавать тон в светском обществе, которое, пожалуй, будет вернее назвать «тусовкой». Там же, где общество превращается в тусовку, а тон задают киферии, царят, естественно, кифериды. Чопорный в отношении внешних приличий Август терпел такое положение дел ради своего друга и помощника Мецената, который был серьезно болен мимами.
Тиберий любил утонченную поэзию, особенно греческую. Сам сочинял стихи и занимался изысканиями в области мифологии. На досуге, например, когда прозябал на Родосе, он с удовольствием общался с греческими грамматиками. За одного из них он даже ходатайствовал перед Августом с просьбой пожаловать ему римское гражданство, но получил отказ. Кроме того, Тиберий, как всякий римский аристократ, был высокообразованным оратором. Будучи ценителем изысканной словесности, он с особой брезгливостью относился к грубым шуткам мимов. Не менее его коробило от вульгарного смеха зрителей, подчас несвоевременного, характеризующего не столько представление, сколько саму публику. Ну, и конечно же, он знал, что с театральной сцены обязательно пустят стрелу ненависти в него и его близких. И вообще, Тиберию было неприятно терпеть на себе внимание праздной толпы, неприятно бессмысленное людское сборище, не объединенное полезным делом. Даже в молодости, при Августе, когда Тиберию в силу своего положения при дворе приходилось давать игры для завоевания любви плебса, сам он на них не присутствовал. Теперь же власть сделала его более зависимым, чем прежде — положение пасынка принцепса.
Тиберий бесстрастно смотрел на сцену и старался думать о своем. Но резкие взрывы смеха, поощрительные выкрики или, наоборот, поношения актерам, а то и просто неестественно звонкие голоса самих мимов разбивали тонкую вязь его мыслей. Он вздрагивал и нервно кривился тогда, когда другие смеялись. Наблюдательный актер тут же отреагировал на одну из его гримас и процитировал чей-то давний стих, а может быть, выдал за таковой собственную стилизованную под старину импровизацию. «Ты, который злобствует, что твой народ еще способен веселиться…» — начал он, и толпа разразилась рокотом аплодисментов, на фоне которого периодически раздавались одобрительные возгласы.