— Слушаю.
— Принесите из подвала бутылку моего вина. — И снова задремал, уткнув подбородок в грудь.
Потом он стоял у подоконника и считал редкие звезды на черном небе. Должно быть, где-то ливень пролился на землю, потому что сирокко прекратился.
Костры продолжали полыхать на Сан Микеле, Сан Кристофоро и еще дальше, на Сан Джакомо ин Палу; их высокие желтые языки то приникали к земле, то вдруг, взметнувшись, озаряли полнеба. «Опять жгут, — думал старик, — сжигают венецианские вещи».
Он вернулся к холсту с «Пьетой», концами пальцев притронулся к груди Христа, словно хотел почувствовать холод мертвого тела и запах смерти. Он даже понюхал свои иссохшие пальцы: указательный, средний и плоский большой. Тыльную сторону руки избороздили голубоватые вены. Давно ли он приспособился употреблять в работе пальцы? Тициан завернул рукава рубахи и с жадным любопытством принялся разглядывать свою морщинистую кожу. Она была чуть зеленоватой на сгибе руки, а локоть костлявый и острый. Никогда раньше он по обращал внимания на то, что кожа на груди совсем белая и с немного прогорклым запахом. На ребрах оказались фиолетовые пятна, такие же, как у его Христа. Наверное, они были всегда, только он их не замечал. Смоченными в масле пальцами он провел по лысой голове коленопреклоненного старца. В этом розоватом черепе и кровоподтеках Христа ему виделся образ Смерти. Очень хотелось пить, но не было сил позвать Катарину.
Высоко держа над головой подсвечник, он бродил по дому и заглядывал во все углы. На столе ждал его луковый суп в закрытой чаше, поджаренный хлеб и вино в непочатой бутылке. Он налил себе немного. Жажда не проходила. Он налил еще и выпил залпом.
Сухость в горле исчезла. Он попробовал суп, но тут же с отвращением бросил ложку и налил себе еще вина.
Ящики, запертые дверцы… Все это нужно было проверить. Он сосчитал вазы на шкафах, осмотрел картины. Все на своем месте, — но не хватало воздуха. С трудом пройдя по коридору, добрался до окна.
С неба понемногу уходила ночная темнота, уступая место голубизне, просвечивали звезды сквозь дымчатые облака, яркая рассветная полоса на горизонте отделяла море от неба. Послышались резкие голоса лодочников, всплески весел.
Миновало ненастье, рассеялся дым, и на стене Немецкого подворья заиграли фрески Джорджоне и Тициана. В те времена он мечтал превзойти не только Джорджоне, но и всех художников, работавших в Венеции и далеко за ее пределами.
Борьба только начиналась, когда давняя чума унесла с собой именно Джорджоне, оставив будто бы в наследство Тициану старого Джамбеллино, создававшего «Пиршество богов».
Во время работы над «Вакханалией», где малыш, задрав рубашонку, пускает струйку прямо на ногу пробуждающейся женщины, его потрясло озарение: рисунок и цвет могут слиться воедино, если научиться виртуозно владеть светотенью.
Выносив и взлелеяв эти идеи, он сделал все возможное, чтобы мир не выглядел столь жестоким. Маленькие люди становились богами, простые женщины превращались в святых. Разыгрывалась комедия: отпетые негодяи кардиналы и князья, богатые глупцы и властители, ненавидящие ближнего, представлялись величайшими мудрецами, шлюхи наделялись добродетелями Магдалины, Екатерины, Маргариты. Понадобилась вся сила его воображения, чтобы отогнать прочь ненужные мысли, превращать мужчин и женщин в свет и цвет. Как трудно удержаться от слов: «Ваша милость — убогое ничтожество. Очень сожалею. Ступайте своей дорогой. Я беден, но я человек». Куда лучше изображать легенды, «Антиопу с Зевсом в образе сатира», нежели папу, начиненного злобой, вместе с его проходимцами племянниками, нежели воспевать лицемерного принца, вроде Филиппа II. Куда лучше работать для королевы Марии и ее брата, терзаемого сомнениями и укрывающегося в монастыре, или беседовать со святыми Себастьяном, Николаем, Франциском, или изображать святого Лаврентия на костре. Мир наконец открыл свое лицо, обнажил своих гнусных монахов, шпионов и мучителей, гниение церкви, бесящейся с жиру в роскоши и золоте. Он явил себя в своем спесивом чванстве: низкопоклонство, мишура, одеяния, хоругви, песнопения под органный рокот, великолепие огромных столов со всеми на свете яствами, пламя трибунала Святой инквизиции. Лучше уйти в сторону, лучше не иметь дела с таким миром. Хотелось работать по велению души назло тем, кто требует иного. Вот потому и над святым Лаврентием собирались тучи.
Он обмакнул пальцы в желтое, голубое и черное.
Так, в раздумьях он проводит еще одну ночь. И когда за окном появляются первые отблески зари, то не понимает, не спал ли он и не приснилось ли ему все это.