— Убегаете от нас? — спросил ее Тициан, догнав в коридоре, — но куда? — и обнял.
У нее были красивые плечи с голубыми прожилками.
— Пустите!
— «Oremus», — пропел священник.
Несколько человек подняли тело Джамбеллино, процессия тронулась в путь. Знатные граждане и друзья мастера шли за гробом, негромко переговариваясь кто о делах, кто о торговле; некоторые вторили молитвам священника. За их спиной на стенах вырастали тени, и здания от этого делались еще больше, будто ночью.
Неожиданно рядом с Тицианом оказался Тебальди.
— Я к вам с посланием от моего герцога, — шепнул он на ходу и, поскольку Тициан не отвечал, добавил: — Есть хорошее предложение. Нужно поговорить.
Тициан кивнул.
— Позвольте мне прийти к вам.
— Хорошо, хорошо, только предупредите заранее.
Тебальди, посол герцога Феррарского, такого приема не ожидал. К тому же рядом был свидетель — Франческо, который вместе с братом стоял на лесах у доски с наброском «Ассунты».
Пока Франческо переносил на деревянную поверхность очертания широких апостольских одеяний, Тициан, облокотившись на перекладину, слушал Тебальди. Стоя наверху, он оказался в выгодном положении и походил на проповедника, готового разразиться речью с кафедры.
Привыкший к прихотям своего хозяина и к поэтическому окружению его двора, Тебальди не говорил, а декламировал, с трудом передвигаясь среди скамеек и холстов, боясь задеть за что-нибудь мантией.
Тициан, изнемогая от желания поскорее отказаться и покончить со всем этим, объяснял, что у него нет ни времени, ни настроения ехать в Феррару. И когда Тебальди осмелился повторить приглашение, добавив, что герцогиня Лукреция была бы счастлива получить картину маэстро, художник бросил ему в ответ что-то резкое.
— Мессер, — промолвил на это Тебальди уже без всяких церемонии и расшаркиваний, — я перестаю что-либо понимать. По-моему, вы на нас в обиде. Разве не были вам оказаны в Ферраре почет и уважение по достоинству?
Тициан расхохотался:
— Тоже мне, уважение! На дворе январь, а управляющий герцога поместил меня в комнате без камина. Постель жесткая как доска, простыни колючие, вдобавок полным-полно блох.
За его спиной Франческо, не стесняясь, рассмеялся.
Тициан продолжал:
— На рассвете под окном начиналась топотня конюхов и псарей, собаки выли и гавкали, словно в псарню пустили лису. Вообразите, мессер, мою радость, когда я вставал с постели, открывал окно, а от конюшни разило навозом и мочой так, что душа выворачивалась наизнанку.
— Я очень сожалею, — бормотал Тебальди в замешательстве.
— Слуги в доме только еще начинали выходить из своих комнат, а я уже давно на ногах, брожу по замку, пытаюсь разглядеть его красоту, блуждаю по комнатам и коридорам этого пещерного лабиринта! Повсюду темнота. Так хочет герцогиня: она, видите ли, желает, чтобы все ставни были закрыты. А сама герцогиня где? Отправилась в монастырь за индульгенциями. И это женщина его мечты! Видел я ее на каком-то празднестве: выцветшая, с изможденным лицом, в черном платье, как будто на похороны явилась. Повернулась ко мне и говорит: «Герцог пожелал, чтобы вы сделали мой портрет, а я не хочу. Он сказал, что мне придется позировать перед вами. Это правда?» — «Правда, но позировать не обязательно. Мне достаточно увидеть вас. Кстати, это черное платье не сочетается с вашим лицам. Хотелось бы написать вас в голубом или фиолетовом». — «Что? Мне голубое или фиолетовое?» — «На портрете, герцогиня. Я, когда пишу, распоряжаюсь сам».
Тебальди изумленно смотрел на него.
— Не говоря уже о герцоге, — продолжал Тициан. — У того вечно миллион приказов, и он требует, чтобы их немедленно исполняли. Вдобавок помешан на военном искусстве. Однажды повел меня в арсенал похвастать ста двадцатью своими пушками, фальконетами и колубринами. Велел вытащить одну пушку на лужайку и выпалить из нее в мою честь. Я чуть не оглох! Ну хватит, мы и так слишком долго разговариваем.
— Но… мессер, как мне ответить своему господину?
— Передайте ему все, что я вам сказал. Что я благодарю его за оказанную честь, что мне лестно его предложение и что я приеду в Феррару в свое время, то есть когда закончу работу для церкви Фрари: я обещал им сделать эту «Ассунту»… Вот она, перед вами.
— Но я же не могу составить в таком духе послание моему герцогу!
— А почему бы и нет? Ну, напишите, если вам больше нравится, что я возвратился от него измученный тамошним обхождением. Жесткое мясо с сыром, какой-то жалкий салат, каштаны с апельсинами и дешевое вино, от которого у меня случился запор. Мы в Венеции, знаете ли, привыкли к более изысканному столу!