— Франческо, не лежит у меня сейчас душа к этому, — сказал Тициан. — После как-нибудь сделаю. Уберите холст подальше от глаз, не то он будет постоянно меня отвлекать, а мне сейчас необходимо думать единственно о доске для Пезаро. Кстати, куда я дел наброски?
Он уселся за большой стол и принялся было перебирать листы с набросками. Однако, «Прелестная кошка» не давала покоя. Она вышла откуда-то из темных уголков воображения и не желала исчезать. Давненько они не виделись. «Успокойся, дорогая. Я не должен отвлекаться, понимаешь? Всему свое время: и живописи, и прогулкам по Венеции, и даже тайным наслаждениям».
Кровь забила в висках. Послать разве к ней кого-нибудь с запиской под любым предлогом, чтобы пришла? Так, в мечтах о юной женщине, завладевшей всеми мыслями, он провел время после полудня до самых сумерек, исправляя на полотнах небрежности учеников. И лишь когда вслед за всеми остальными мастерскую покинул Франческо, он поднял глаза и взглянул в окно. Темнело.
С неохотой он направился к дому, на каждом шагу останавливаясь и разглядывая все, что попадалось любопытного на пути. Налетевший ветерок принес некоторое облегчение.
За ужином Чечилия сообщила ему, что Франческо ушел, так как срочно понадобился мастерам Цуккато, и ужинать дома не будет. Он просил передать брату свои извинения: нужно было помочь Цуккато что-то сделать в Сан Марко.
Тициан поднял голову от тарелки, но сдержался и ничего не ответил. Не хотелось расспрашивать девушку наедине. Она, кажется, поняла, что они остались вдвоем в целом доме, потому что вдруг сделалась неразговорчивой и подавала еду молча.
Он сделал вид, что не замечает присутствия Чечилии, однако исподтишка следил за ее движениями.
В распахнутые окна доносились с площади голоса людей; к ним примешивался стук кастрюль и сковородок на кухне. Наступала жаркая, безветренная ночь.
Наверное, от дурманящей жары и вязкой летней темноты ему не удавалось ни на чем сосредоточиться. Повсюду раздавались шаги Чечилии, которая расхаживала из двери в дверь и закрывала ставни. Он встал и прошел в свою комнату. На столе среди бумаг лежал открытый молитвенник Франческо. Он закрыл его. Неожиданная мысль о том, что Чечилия вошла в их дом, прекрасно зная, какая ловушка ее здесь ожидает, подтолкнула Тициана к решительным действиям.
Он прислушался и, держа над головой зажженную свечу, неспешно направился по коридору. Дойдя до конца, остановился перед дверью и взялся за ручку.
Чечилия в своей постели приподнялась на локтях. «О!» — только и сказала она.
Тициан поставил свечу на столик. Умоляющие и одновременно счастливые глаза Чечилии были полны слез.
Он протянул руку, стал гладить ее волосы, лицо и, когда пальцы его осторожно коснулись полуоткрытых губ, ощутил чуть заметный поцелуй.
Одежда полетела на пол.
Чечилия и Тициан
Новый дож Антонио Гримани, восьмидесятисемилетний старик, избранный 7 июля 1521 года, имел множество заслуг и грехов.
Венецианцы уже успели забыть, как, будучи адмиралом Республики, Гримани в 1499 году допустил поражение своего флота в битве с турками при Лепанто, но с иронией вспоминали о том, как в 1493 году он купил за двадцать пять тысяч дукатов кардинальскую шапку для своего сына Доменико.
Когда в Венеции узнали, что флаг неверных вознесся над Патрасским заливом, Сенат назначил новым адмиралом Марко Тревизана, приказав ему арестовать Гримани, заковать в цепи и переправить на малой галере на набережную Скьявони для всенародного судилища.
Здесь ждал его в кардинальских одеждах сын Доменико со слонами утешения. Однако собравшаяся на набережной разъяренная толпа помешала Гримани ступить на берег, встретив его градом камней.
Уже спустилась ночь, и мол опустел, когда Гримани, гордо выпрямившись, с презрительным выражением лица, в сером плаще, коротких пурпурных шароварах и с обнаженными закованными в цепи ногами сошел с галеры и был доставлен в Совет Десяти, откуда препровожден в тюрьму при Дворце дожей. Там он провел, как и всякий осужденный венецианец, несколько месяцев. С ним беседовали члены Совета Трех, допрашивали прокураторы Суда Сорока. Все это тянулось с зимы до самого лета 1500 года. Гримани энергично защищался от обвинений в непростительной халатности и низких намерениях. Он много говорил о смелости турок, об их дисциплине и морской сноровке, об их вооружении; объяснял, как устроены их быстроходные корабли, как крепятся и какую форму имеют паруса, в каких местах на борту расположены орудия. Наконец, подробно описал битву с вражеским флотом и столь уверенно и красноречиво изложил причины поражения венецианцев, что судьи, намеревавшиеся было обезглавить его, вынесли приговор о ссылке на остров Керсо; в 1500 году будущего дожа высадили на этом острове и оставили в рыбацком доме.