— То, что он не трогал ее, — сказка для маленьких детей! — захохотал Аретино. Он повернулся к Кьяре, которая в это время ласкала волосы Людовико, обвивала руками его шею и чувствовала, как тот весь дрожит.
— Признайтесь, Кьяра, вам нравится Людовико, — низким шутовским голосом проговорил Аретино. — А ну-ка, сыграйте с ним трепетную сцену любви. Деваться ему теперь некуда.
У молодого человека сперло дыхание. Он протянул к ней руки, наивно решив поддержать эту игру и в меру своих способностей изобразить нахальство, чтобы попросту сбить с толку хозяина дома столь внезапным оборотом дела. Людовико поглядывал на Аретино и деланно смеялся вместе со всеми, хотя его распирало от злости на них за вынужденное комедианство. Потом неожиданно он ощутил желание понравиться этой соблазнительной болтушке Кьяре, и она, заметив это, притянула его к себе и удивительно ловко поцеловала.
Аретино захлопал в ладоши.
— Сладенький мой, — начала Кьяра, — зачем вы пришли так поздно, когда уже темно? Разве не знаете, что служанки подглядывают в освещенные окна? Моя хитрая Гонда — ух, шпионка! — все передает мессеру Джеронимо, а тот, как возвращается со своих вечеринок, так сразу ко мне — пожелать спокойной ночи, и разглагольствует без конца. Приходится делать вид, будто ужасно устала, если нужно выпроводить его. Ой, какой красивый на вас камзольчик! Вы похожи в нем на павлина!
Эти слова, произнесенные совершенно естественно, были полны волнующей нежности. Людовико сразу же ответил:
— Вы не представляете себе, моя синьора, сколько я страдал в ожидании этого часа!
Откинувшись на подушки и не переставая говорить, Кьяра распустила завязки тонкой сорочки, слегка приоткрыв грудь. Страсть мужчины сделала свое дело: ей вдруг непреодолимо захотелось сбросить с него одежду, позволить раздеть себя и отдаться его ласкам и поцелуям. Но Аретино поручил ей другую роль.
— Миленький мой, нам будет так хорошо вместе, — продолжала она. — Я сегодня полдня провела в бане, и теперь мягкая, теплая и душистая. Ну, какой, однако, нетерпеливый! — она чуть отодвинулась. — Ведите себя прилично… У нас впереди целая ночь.
Продолжая дурачиться, она запустила пальцы в его шевелюру и шепнула: «Вы мне нравитесь!» Аретино, заметив, что Дольче уже вполне готов овладеть женщиной на глазах друзей, разразился бурным хохотом:
— Ага! Вы не монах! — воскликнул он. — И не святоша! Ваше целомудрие — сплошной обман!
— Вы же сами устроили весь этот театр, — воскликнул Тициан. — Теперь, когда он вошел в роль, чего ж возмущаться? Людовико, не обращайте внимания на вопли моего друга. Ему нравится водить людей за нос.
— Ничего не за нос! — вскричал Аретино. — Я давно понял, что он ломает комедию, каналья. Нужно было доказательство. И вот он не устоял перед Кьярой, женщиной, которая есть сама любовь, такой, каких мало в этой благословенной Венеции. Зато теперь мы убедились: Людовико тайком расстался где-то со своим целомудрием и не хочет, чтобы об этом знали. Что же делать поэту без женщины? Лаура ведь — не только поэзия. Вот, хотя бы вы скажите! — обратился он к Тициану, взиравшему на него с неприкрытым раздражением.
— Насколько мне известно, друг мой, — ответил тот, — Лаура — чистая поэзия. И незачем отделять тело от воображения.
— Правильно, — сказал Аретино. — Единая, неделимая, несравненная по своим достоинствам и величию. А что станете делать вы, если такая женщина, как Кьяра, возьмет да и распушит перед вами свой дивный хвост?
— Посмотрю на нее, — тихо ответил Тициан, — попрошу посидеть спокойно. Может быть, мне захочется написать ее во всей красоте. Оставлю ее у себя до тех пор, пока не пойму, какого она цвета, а после мне опостылят и болтовня и любовь. Я рожден для цвета и красок; моя голова существует только ради этого.
— А вам не хочется, — язвительно спросила Кьяра, — покачать на руках свою собственную дочку?
— Разумеется, — ответил Тициан и вспомнил Лавинию. — Хочется подержать ее на руках, покачать, приласкать, а потом отдать кормилице, как того стамбульского попугая, которого мне подарили. Едва он затрещал на языке неверных, я велел упрятать его в корзину и отправить к Цуккато, детишкам на развлечение.
Он шарил в бороде, словно искал спутавшиеся клочья.
— Семья — дело серьезное, а не только лишь забавы с детишками. Она требует внимания, ей нужно то одно, то другое, у меня же в голове картины, я думаю о том, куда лучше положить киноварь и ультрамарин, как достовернее изобразить красивое лицо, волосы, глаза; и все, что может увести меня от этих мыслей, злит и раздражает.