Все молчали.
— Женщина, которую ты взял в жены, держит тебя, и ты теряешь свободу. Только после свадьбы начинаешь понимать, что живопись неразлучна со свободой; одно не может существовать без другого. Судьба художника напоминает судьбу отшельника. Он живет среди своих фигур и изображений, как среди молитв. И женщина становится дьяволом, играющим его судьбой, — угрюмо проговорил Тициан.
— Это, конечно, аллегория, — возразил Аретино, неизменно оставлявший за собой последнее слово. — Художник без женщины все равно что высохшее дерево: мрачен, уныл. Вы, Тициан, с вашим тонким чутьем угадали, как нужно поступить. В мастерской работал ваш брат Франческо, а дома сидела Чечилия, которая воспитывала несчастных Помпонио, Орацио и Лавинию. Невозможно было отыскать более верную и преданную рабыню.
При этих словах Тициана охватил гнев.
«Куда он клонит? — негодовал он. — Что ему до Чечилии? Так вот как этот себялюбец хранит тайну моих признаний! — Тициан забыл, как сам же рассказывал Аретино кое о чем, но настолько путано и сбивчиво, что тому вряд ли удалось из его слов понять истину. — Он говорит о ней „рабыня“, словно о какой-нибудь темнокожей египтянке, прислужнице, нищенке, недостойной даже взгляда, хотя Чечилия была воплощением небесной красоты, облаченной в человеческое платье, и несравненно красивей этой Кьяры».
Охваченный волнением, он не помнил даже, как сам рассказывал Аретино об утрате Чечилии, как в мастерской Сан Самуэле тот слушал его и что-то произносил в ответ. Он глядел на писателя и думал: «Ты ценишь женщин лишь за то, что они ложатся с тобой в постель. А я смотрю на них, мечтаю, а потом пишу словно богинь».
И пока Аретино расхаживал по комнате, изливая перед Дольче и Марколини потоки своего цинизма, Тициану думалось: «Мы компаньоны в делах, нам нужны деньги и слава. Но оставим в стороне чувства. Ты ничего не понял бы в такой женщине, как Чечилия. Слишком просто это для тебя».
Кьяры уже не было в комнате.
— Сядьте, — сказал Тициан Аретино. — Вышагиваете, как солдат на площади, голова кругом идет.
Тот остановился, но не сел.
— Теперь, когда комедия с этой женщиной и Людовико окончена, — промолвил Тициан, — можно и поговорить. Вы, наверное, запамятовали то, что я рассказывал вам о смерти моей… Чечилии, или, может быть, я сам что-нибудь напутал. Немудрено: в те дни я был сам не свой. Чечилия моя законная жена. От меня она родила Помпонио, Орацио и Лавинию. Скончалась после родов от потери крови.
Аретино развел руками, желая, видимо, что-то сказать, но Тициан продолжал:
— В 1525 году, после рождения Орацио, Чечилия непрерывно болела. Однажды ночью ей стало совсем плохо. Я позвал Франческо и сказал, что хочу жениться на ней ради нее самой и ради детей. — Он повернулся к Людовико. — Надеюсь, вам теперь все ясно. Аретино вас разыграл, но вы получили сегодня урок. Нужно хорошенько подумать о том, чего ты хочешь, и предвидеть то, что получишь: женщину с детьми или поэзию. Разумеется, не Кьяру с ее блудливым лицедейством, ибо она годится лишь для утех. Настоящая женщина — совсем другое. Ее выбирают по велению сердца и души. И хватит на сегодня.
Часть четвертая
«Домашняя книга» семьи Вечеллио
Доспехи герцога Урбинского вороненой стали, висевшие на деревянном манекене вместе со съехавшим набок шлемом того же металла, были извлечены из кладовой. Возвратившись в мастерскую, Тициан внимательно оглядел доспехи и убедился, что шпага и жезл командующего находятся на своем месте, а именно на крюке у пояса. Интересно, что подумал Джироламо Денте, когда Тициан объяснил ему, что герцогиня Леонора решила забрать боевое снаряжение мужа и, кроме того, потребовала его оставшийся в мастерской портрет.
Изящные, покрытые насечкой доспехи были сработаны на славу; Тициан, сидевший за своим большим столом перед открытой «домашней книгой», залюбовался блеском безукоризненно отполированной стальной поверхности. Он даже сравнил ее с кожей Венеры на белом покрывале и вспомнил, как мечтал об этом холсте герцог Урбинский, как хотелось ему развеять чрезмерно серьезную атмосферу, созданную в доме его ученой супругой.
Опустив взгляд на столбики цифр в «домашней книге», он с отвращением поморщился. В отличие от брата в нем не было ни малейшей склонности к скрупулезным подсчетам, и записи он делал с трудом и неохотно. Его память хранила все надежнее любого реестра: десять багатинов сапожнику за новые подошвы; получить сотню золотых дукатов от Джакомо де Перго за «Убиение св. Петра Мученика». Пришлось добиваться справедливости через адвокатов: после того как работа заняла свое место над алтарем Сан Джованни-э-Паоло, приор братства, такая каналья, затеял нудное судебное дело, надеясь избежать уплаты по договору.