Помпонио, узнавший о несчастье от священника, прибежал домой и теперь молился, стоя здесь же поодаль. В комнате толпились соседи. Помянув покойницу добром и перекрестившись, они уходили. Спустилась ночь. Вернулся дон Антонио Капоморо для чтения молитв. Родные и близкие собрались вокруг ложа и молились.
Тициан смотрел на лицо покойной, освещенное свечами, на ее выпуклый лоб и закрытые веки, на обтянутое тонкой кожей лицо с крупными ноздрями, на непокорные темные волосы, на ее красивый рот и навечно застывший подбородок. Орса удивительно походила на Грегорио: такая же крепкая, сбитая фигура, такой же рост. Он механически произносил молитвы вместе со всеми. Когда священник ушел к себе в церковь, возле Тициана остались Помпонио и Орацио. Отец велел им идти спать, сказав, что хочет побыть с сестрой наедине.
Он стоял в глубине комнаты у полуоткрытого окна. Из темноты доносилось журчание воды, шелест листьев в саду. Где-то чуть слышно прозвучал одинокий удар колокола. Послышался крик ночной птицы, похожий на скрип двери, и пропал.
Тициан приблизился к Орсе с безотчетным желанием коснуться на прощание ее рук, волос, но отшатнулся, увидев перед собой чужое, незнакомое лицо, не похожее более ни на Грегорио, ни на сестру: смерть исказила его до неузнаваемости. Сделалось не по себе. Он выдвинул ящик комода, где лежали ее платки и молитвенник; собрался задвинуть ящик обратно, как вдруг заметил шкатулку, достал ее и открыл. Там лежал большой кошелек, доверху наполненный деньгами. Он спрятал его в карман и поспешил в свою комнату.
Заперев дверь на ключ, он высыпал содержимое кошелька на ковер и неторопливо пересчитал деньги. Было сто пятьдесят два дуката. «Сбережения, — догадался Тициан. — Чтобы не нуждаться на старости лет. Наверное, из тех денег, что я давал ей, по два дуката в месяц. А еще кормил и одевал». Он положил монеты в кошелек и снова спрятал его в карман. Не время было доискиваться, как и когда Орсе удалось скопить столько дукатов; сестра, однако, предстала перед ним в новом свете, так, словно за этими сбережениями скрывался какой-то обман.
Теперь в ее застывшей улыбке, так ему казалось, таилась ирония, которой он раньше не замечал. Под прикрытыми веками ему чудился вероломный блеск. В воображении предстал перед ним священник дон Капоморо. «Странное дело, — говорил священник, — в ящиках усопшей не оказалось бумаги со словами о том, что она завещает свои сбережения церкви на милосердные деяния, во имя спасения души». Тициан в недоумении разводил руками. А тут еще Помпонио вторил священнику: ведь и ему с Орацио и Лавинией Орса еще давно обещала небольшое наследство. «Ишь чего захотели, — думалось Тициану. — Деньги останутся в доме, я возьму их себе. Орса, что ты скажешь, разве это несправедливо? Если бы не твоя внезапная смерть, кому бы ты оставила деньги, как не мне? Разве это не наше с тобой добро?» Открыв ящик и шкатулку, он убедился, что в ней не было никаких бумаг. Невероятно, чтобы Орса могла что-нибудь написать! Тициан погасил свечи вокруг тела покойной, оставив гореть лишь лампаду на столе, и вернулся к себе в комнату. Здесь он спрятал деньги в свой шкафчик, накрепко запер дверцу, после чего уселся писать письмо Франческо в Пьеве, где сообщал о постигшем их несчастье.
Помпонио криво ухмыльнулся и подмигнул Лавинии: ведь ей тоже приходилось слышать, что тетка откладывала деньги на черный день; потом, сощурившись, обернулся к Орацио, ожидая, что он скажет.
— Еще бы, — сказал Орацио, — бережливая Орса непременно должна была скопить за столько лет кучу дукатов.
Но никто не знал, где она их хранила. По-видимому, в каком-нибудь укромном месте, в тайнике.
Помпонио думал, что Орацио и Лавиния лишь притворяются наивными. Он-то был уверен, что, оставшись тогда ночью у гроба тетки, отец нашел ее дукаты и забрал их себе. В шкатулке лежали какие-то дешевые колечки. Следовало подстроить так, чтобы брат и сестра пристыдили отца, и потому Помпонио строго сказал, что, скорее всего, эти деньги тетка Орса предназначала для помощи бедным прихожанам. Нужно было выведать у дона Антонио Капоморо, не говорила ли она об этом на исповеди.
С наивным упрямством Лавиния продолжала твердить, что у Орсы не было вовсе никаких сбережений.