— Так почему бы тебе не поговорить со священником? — спросил Орацио у Помпонио.
— А почему бы вам, — ответил Помпонио, — не поговорить вначале с отцом? Иначе он может что-нибудь заподозрить.
«Верно, — подумал Орацио. — Наш отец знает все обо всех».
В тот же день за обеденным столом — Помпонио к обеду не явился — дети задали Тициану волнующий их вопрос, объяснив его всяческими возможными и невозможными причинами. Застигнутый врасплох Тициан поспешил надменно оборвать их. Орса не имела ничего своего. Она приехала из Пьеве в Венецию без единой монеты в кармане и никогда не стремилась что-либо иметь, поскольку рядом находился ее знаменитый брат, который ни в чем ей не отказывал. Непонятно, как могла она вообще что-либо скопить, если все свои доходы тратила на детей. Именно для них и для него Орса прожила свою жизнь. Господь уготовил ей место в раю среди святых душ.
Поучительный тон Тициана показался Лавинии неискренним. Орацио же, хотя и без задних мыслей, понял, что разговор пришелся отцу не по нраву. Может быть, случайно обнаружив деньги, он забрал их себе как свои собственные. Орацио не видел в этом ничего дурного. Вечером он передал Помпонио разговор с отцом, все немыслимо приукрасив. Возвратившийся из церкви брат ответил ему всепонимающим страдальческим взглядом священника, который разгадал обман, но вынужден молчать.
Часть пятая
«Мученичество святого Лаврентия»
Закругленный щит для «Мученичества святого Лаврентия», находившийся в глубине мастерской, был прибит гвоздями у основания, а сверху привязан к балкам под окном в потолке.
В течение долгих недель Тициан приглядывался к нему. Еще до смерти Орсы, как-то собравшись с духом и подойдя к щиту, он стал ощупывать пядь за пядью бархатистую грунтовку на идеально пригнанных друг к другу досках. Время позволяло не торопиться и спокойно обдумывать будущий сюжет до тех пор, пока не наступит подходящий день. И тогда без предварительного рисунка он напишет черным и желтым решетку в ракурсе с пылающими под ней углями и тщетно рвущегося из рук палачей дьякона, пригвожденного к раскаленному железу. Один из них раздувал огонь, другой вонзал в тело мученика рогатину, третий крепко держал несчастного за плечи, прижимая к решетке. У Тициана были кое-какие «римские идеи» насчет композиции группы, но главное новшество заключалось в самом облике ночной сцены, освещенной языками пламени под решеткой и факелами. Он собирался прорезать всю сцену всполохами огня до самого неба.
Однако смерть Орсы заставила его на длительное время забыть о картине. Тициан отослал Орацио в Пьеве и стал раздавать окружающим вещи покойной. Дону Каноморо он отдал для бедняков прихода ее одежду, чулки, обувь и накидки. Лавинии достались вуали с тонким бельем. Подобно предательскому удару, который на мгновение ослепляет, а потом вызывает кровоподтек, смерть сестры причинила ему глубочайшие страдания, и он бродил по мастерской среди картин, думая только о ней, о ее жизни и о том, чего ей не пришлось изведать.
Кто знает, почему в Пьеве она так и не вышла замуж. Должно быть, в характере сестры скрывалось нечто непроницаемое, какая-то неприязнь к мужчинам, говорившим лестные слова; или же так и не пришел к ней ее неведомый герой; или, наконец, с малых лет Орса лелеяла мечту обосноваться в Венеции и жить там вместе с братьями, управляя их домом. Когда Тициан выбрал Чечилию, она долго присматривалась к их союзу, и как знать, может быть, и угадала, какой оборот примет дело. Сначала дети, потом свадьба, потом смерть жены. Наверное, Орса втайне ждала этого, потому что, когда брат ее позвал, она ушла из дома, даже не обернувшись.
По-видимому, загадочная молчаливость Орсы, ее умение быть хозяйкой и гордой дамой, никому не кланяться, — так говорил Аретино, — в доме на Бири, где вечно толпились посетители и гости, были чертами, присущими всему семейству Вечеллио. Так, Франческо никогда не вступал в разговор без надобности. Он унаследовал это свойство от Грегорио, который строго осуждал привычку говорить больше чем нужно. Тициан и Орса прожили вместе всю жизнь, ни разу не поделившись друг с другом чувствами, желаниями, ошибками, так и не сказав друг другу о своей взаимной привязанности. Дни их жизни, молчаливые и однообразные, походили один на другой.
Что она думала о Тициане, о его обнаженных женских фигурах, выполняемых на заказ? Считала ли она их постыдными и возмутительными? Как относилась к его непрерывно растущей славе? По праздникам она ходила молиться перед «Ассунтой» и ни разу не заговорила с Тицианом об этой картине. А хозяйничая во время обедов и ужинов, которые Тициан устраивал для своих многочисленных друзей, какими глазами смотрела она на прожорливого и болтливого Аретино?