Франческо де Варгас знал, что Тициану нездоровилось, что он собирался выдать свою дочь Лавинию за юношу, достойного столь порядочной, воспитанной девушки, и понимал, что ему не терпелось узнать, пришлась ли императору по душе «Святая Троица».
Тем не менее в голосе художника звучал сарказм, которого де Варгас не заметил. Тициан резко распрощался с послом, повернувшись к нему спиной; тот смиренно удалился.
Орацио застал Помпонио в доме прелестной вдовушки, и сын явился к отцу без страха. На его угрюмом, выражающем злобное смирение лице лежала грусть. Не склонив головы, он выдержал все громы и молнии над собой, и когда последние грозные раскаты смолкли в облачной дали, не замедлил дать ответ. Он прекрасно понимал характер Тициана и говорил начистоту. Он сказал, что по воле отца попал в семинарию и был предназначен для духовной карьеры, не имея ни склонности к ней, ни малейшего представления о том, в чем она состоит и какие налагает обязанности. В семинарии он начал понимать, что полученные знания не соответствуют его характеру, а когда вырос, то и вовсе убедился в их пустоте и никчемности. Но ни разу отец не поинтересовался, трудно ли сыну, не нужно ли ему помочь. С кем же он мог откровенно поговорить? С учителями это было невозможно. Когда они вопрошали: «Веруешь ли в сие?» — им овладевало чувство полного отчаяния. Учитель теологии говорил о благодати и утверждал, что она дана всем. Тогда чему же тут учиться? Что до него, то он сам благодати не сподобился. Так неужели его следовало по этой причине считать отверженным? Тайна святой троицы у учителя богословия превратилась в некий механизм: стоит постигнуть его движение — и ты овладел тайной, а тогда будь уверен, что попадешь в рай. И ни о чем больше он не говорил. Жизнь в семинарии среди послушников и клириков являла собой мерзость неописуемую.
Он надеялся, что отец не удивится, услышав, что вместо нерадивого священника сын желал бы сделаться — он вопросительно развел руками — честным судьей, школьным учителем, хирургом, военным моряком. Тогда не придется скрывать своих женщин, словно краденое добро.
Такие речи обескуражили Тициана. Он смотрел в лицо сыну, в его глаза, похожие на материнские, и видел в них тот же блеск, что был когда-то у Чечилии. Его скудная, истрепанная одежда выдавала вопиющую бедность. «Подумать только, до чего он дошел…». Ухватившись за последние слова сына, Тициан спросил, как может тот, имея столь жалкий вид, посещать женщин. Разумеется, нет такого женатого или холостого мужчины, который не встречался бы с ними. Но ведь никто не кичится этим столь постыдно, не выставляет напоказ. Он ждал возражений, и сын не должен был догадаться, что отец исчерпал свои доводы. Тем не менее первую схватку Тициан явно проиграл. В следующей же ему пришлось давать какие-то фальшивые ответы. Почему вместо духовной карьеры отец не определил ему любую другую? В глазах сына читалась насмешка. Именно в нем самом таилась причина, побудившая Тициана много лет назад принять такое решение, но он не мог вспомнить какая. А этот жалкий мальчишка, якобы не желая ставить отца в неловкое положение, заявлял, что уж, конечно, не сумел бы сделаться светилом, пользующимся обожанием князей и императоров, — камень, без зазрения совести брошенный в огород Тициана, — но, во всяком случае, смог бы с честью заниматься своим делом.
Почему из Орацио решили сделать художника?
Просто-напросто в один прекрасный день он попался под руку Тициану в мастерской, и тот всучил ему кисть; никто этому решению не противился. Посредственный, нечестолюбивый Орацио никому не досаждал. Помпонио стал перечислять одно за другим солидные, доступные и соответствующие его наклонностям ремесла. Справедливости ради нужно было, пока не поздно, освободиться от принесенных обетов и сложить с себя сан. Помпонио объявил, что ничуть не боится трибунала инквизиции, доносов с обвинениями и возможной кары. Он не боялся скандала, угрожавшего честному имени всего семейства Вечеллио и досточтимому имени отца, и жаждал только одного: вновь обрести самого себя и жить своей жизнью, для чего был готов, кажется, начать все сначала.
— Возьмите табурет и сядьте, — сказал Тициан; и поскольку тот замешкался, повторил угрюмо: — Я вам говорю, сядьте. Разве непонятно? Иначе я сверну себе шею, глядя на вас снизу вверх, словно птичье чучело!