Теперь, думал Тициан, когда Эрнандеса больше нет, надлежало отыскать наиболее быстрый способ для пересылки картины Филиппу II и тем самым вежливо напомнить о долгах и о том, что ему следует, употребив власть, распорядиться о выплате пенсий без дальнейших проволочек. К тому же всякий раз, когда он получал деньги от королевской казны в Милане, половина их тратилась на какие-то проценты, прокураторов, подношения. В Мадриде казна задолжала ему пенсию за три с половиной года, и еще более того в Генуе. Вдобавок ко всему вместо трехсот золотых скудо ему выдали вексель на триста мер зерна, и если даже их перепродать, то восемьдесят скудо оказались бы безвозвратно потерянными. Что же касается векселя на получение трехсот мер зерна от неаполитанской казны, выданного ему императором, то это дело тянулось уже столько лет, что и у святого лопнуло бы терпение; не помогали никакие распоряжения мадридского двора. В Неаполе отвечали, что приказ, должно быть, затерялся. Тициан вновь обратился к его величеству Филиппу II с просьбой возместить бесконечные расходы, связанные с попытками добиться собственных денег, и послал ему «Мученичество святого Лаврентия», а также «Венеру», написанную в последние месяцы. Эрнандес умер. Теперь нужно было срочно разыскать Томмазо де Зорнозу, консула Филиппа II. Разыскать во чтобы то ни стало.
Нетвердой походкой Тициан прошел через сад, распахнул дверь в мастерскую и с порога крикнул ошарашенным помощникам:
— Эрнандес умер! Срочно разыщите Зорнозу. Будь проклят тот день, когда я согласился служить этому сумасшедшему двору во главе с королем, который не умеет ни о чем распорядиться!
Его лицо налилось багровой краской, в глазах блеснули слезы.
— За что такие мучения! — простонал он, упав на лавку.
Подбежали Джироламо Денте и Орацио. Больше всех, казалось, был перепуган Доменико; остальные стояли поодаль.
— Когда он умер? — спросил Орацио.
Тициан вышел в сад и долго стоял там среди кустов, на ветру, созерцая освещение лагуны. Потом тихо, словно в мастерской находился чужой незнакомый человек, открыл дверь; на мольберте темным пятном стояло «Поругание Христа».
Вновь захотелось идти своим путем, ни на кого не оглядываясь, работать не по указке. Он смотрел на «Распятие» в зареве бури, словно на незнакомое полотно. Хотелось окружить себя другими картинами, неподвластными чужой воле. За многие годы он приспособился потакать прихотям неблагодарных королей и тщеславных монахов.
Неожиданно его внимание привлекла тишина в доме.
Пожилая служанка Катарина что-то делала в комнатах наверху, стараясь не шуметь. Так приказал Тициан. «Чтобы я не слышал ваших шагов над головой. Смазывайте петли ставен, если скрипят, закрывайте без стука двери и окна. Помните, что внизу, под комнатами, где вы расположились как в собственном доме, находится мастерская, в которой я работаю».
Словно одинокая монахиня в обители, женщина неслышно ступала по кирпичному полу. Она выучилась бесшумно передвигаться по комнатам и коридорам, стряпать постные кушанья. Немного ханжа, глуповатая и ленивая, она считала, что ей повезло, поскольку жила в богатом доме, не зависела от превратностей времени, без хозяйского присмотра и без особых обязанностей; главное было вовремя принять услужливый вид, когда Тициан поднимался на второй этаж из мастерской. Ее кровать вместе с нехитрым скарбом располагалась в кухне.
Тициан поднял голову. По вечерам тяжело было находиться в этом опустевшем доме. Уже не раз после замужества Лавинии и смерти Аретино ему казалось, что настало время освободиться от этого множества комнат и предметов. Он не чувствовал себя более обязанным приглашать, хоть изредка, к ужину друзей (какие теперь друзья?) или с почетом принимать приезжих, являвшихся к нему с визитом. Все это делалось в те годы, когда нужно было всему свету показать, что он занимал дом, достойный знатного человека, и что при необходимости мог принять у себя в Бири любого князя. Но теперь даже картины на стенах и те, казалось, потускнели: «Мария» Катены, «Музыканты» Пальмы, «Дверь в чистилище» Джамбеллино, его собственный портрет, выполненный Кранахом, «Пейзаж Вальбеллуны» с бегущим от грозы стадом. Лампада в коридоре у изображения Девы давно погасла, и, наконец, самое бесполезное — кухонные стены, увешанные медной позеленевшей утварью, полки резных шкафов, заставленные пустыми вазами и блюдами, черный потухший камин со щипцами и кочергой. Кому все это нужно теперь? И зачем запертые комнаты, где жили Франческо, Орса и Лавиния, и комната Помпонио с книгами? Ему одному будет достаточно угла с кроватью. Вечером он сидел за столом перед пустой тарелкой в обществе Орацио и, налив себе полстакана вина, удивлялся аппетиту сына.