О Линдберге приходили противоречивые вести. Шли месяцы, кто-то говорил, что его давно нет в Грузии, что вместе с другими политическими его давным-давно переправили то ли в Москву, то ли в Сибирь... но так ли это или нет - никто в точности не знал. Словно траур, Ольга носила на себе флер ожидания, с ужасом отмечая, что все дальше отходил от нее образ человека, связанного с нею детьми и слабеющими узами супружества.
Стояло бабье лето - улицы были полны духом прелых фруктов, горячие солнечные лучи будоражили жизнь в тифлисцах вопреки всем перипетиям времени. Именно тогда в доме Линдбергов появился отчим. Ельцова Ольга привела из тюрьмы почти за руку, он конфузился и не решался переступить порог их большой квартиры, где легко можно было заблудиться, и в прохладу которой в жаркий день хотелось нырнуть.
-Освободили. - виновато сказал он Виктору в ответ на учтивый полупоклон.
-Уж лучше бы вас не освобождали совсем, - съязвила Лиля.
- развод и новый брак - были оформлены на удивление скоро, для государства Ольга была вдова, а бывший белый генерал - живой или мертвый - persona non grata.Виктор деликатно принял волю матери, а Ельцова жалел за ту неловкость, которую тот испытывал в их доме каждую минуту, - постоянно извинялся и благодарил, почитая каждое обращенное к нему слово детей Линдберга за величайшую милость. Более всего он стеснялся Лили и избегал даже ее глаз. Она грубила, несмотря на его подкупающее, уютное добродушие и щипки матери. Однажды вечером он решился на разговор с ней, долго мялся под распахнутым девичьим взглядом и наконец сипло выдохнул:
-Елена, я... мы уйдем с Олей отсюда, если вы... ты... совсем отказываешься со мной разговаривать. Каждый день доказывать, что я не бандит с большой дороги. Сил не станет скоро. Совсем даже не станет. Так легли карты, понимаешь... Никто не виноват.
-Не карты легли, а вы легли с моей матерью в постель. Будем справедливы. Вот мой отец был... не был - есть! всегда справедлив. А вы? Вы-то кто? Приспособленец вы, и прелюбодей, и...
-Не суди. - прервал он горьким шепотом, и Лиля осеклась, увидев, как он дрожит всем телом; дрожат очки, мерцая линзами, и руки на коленях, как у человека, который скорее уничтожит сам себя, чем око возьмет за око... Он овладел собой и продолжил увещевать, стараясь держать тон учителя младших классов:
-Мы с твоей матерью взрослые, немолодые уже люди. Я ведь на его место не претендую. Оно останется за ним... здесь и навсегда. Но с Ольгой Николаевной они чужие, они давно были чужие. Я же ни о чем не прошу. Простого человеческого отношения...
Лиля не слушала, тормоша пойнтера Норку за абрикосовые уши и вереща в них милые глупости. После поглядела на Ельцова как на докучливое насекомое и закатила глаза.
-Ах, оставьте пожалуйста... Как же вы нудны. Но маме это, наверно, нравится.
Она сорвалась с места и ушла, а пойнтер метнулся следом, описывая веселые зигзаги у нее в ногах. Ельцову стало не по себе в пустом кабинете Линдберга. Это было самое его нелюбимое время суток - когда смеркалось, и все вокруг становилось черно-белым, как в кинематографе.
Лиля выбежала на улицу. Дневной бриз стал теперь тяжелым вечерним ветром; ему она подставила горящее лицо. Он трепал ее батистовое платье, в котором делалось зябко, но она быстро шагала вперед, к площади, а знакомые дома, казалось, кивали ей с двух сторон дороги. Все больше росло в ней собственной правоты и одновременно гадкое чувство отвращения к себе самой. Линдберг учил ее справедливости. Но, как и он, она била противника всегда наотмашь и наверняка.
Позади нее прорезалась полоса света - видимо, от автомобильных фар. Она обернулась, машина мчалась по пустынной улице прямо на нее - привычное тифлисское лихачество. Только она отскочила на тротуар, как вдруг сердце упало: бело-рыжий веселый клубок - собака! - катился прямо под колеса. Она села на корточки и зажмурилась, понимая, что поздно... Скрежет тормозов, пробирающий судорогой по самому позвоночнику, ругань водителя и бодрый лай пойнтера. Лиля подняла голову. Перед ней стоял Ельцов. Он тяжело дышал и неловко держал Норку на руках.
-Вы... шли за мной? как вы успели ее... - она забрала у отчима отцовскую собаку, не отрывая от него глаз. Он опустил плечи и молча ушел, превратился в такой же силуэт, как деревья на обочине. Лиля осталась одна.
Друзьями они не станут никогда. Но с того дня Лиля Линдберг приучится терпеть его, как терпят чужую ценную мебель, оставленную владельцами в квартире на неопределенный срок.