...Лиле и Ольге казалось, что подернутое пунцовым туманом ночное небе вот-вот должно взорваться салютами. Пусть они - враги народа и находятся на обочине этого всеобщего, сотрясающего страну восторга, пусть они только ее пасынки, пусть они существуют на ее изнаночной стороне, и сейчас от этого еще больнее... но они не могут не радоваться. На какой-то момент в Лиле проснулся такой же патриотизм, как на той демонстрации в Тифлисе, когда она с таким достоинством и осторожностью несла портрет Лаврентия Берии; и ей вдруг снова захотелось думать, что Сталин - это великий рулевой и великий стратег, который ничего не знает о судьбе узников лагерей. Хотя бы сегодня она позволит себе эту праздничную слабость. С ней ощутимо легче жить.
Катенька Маевская тоже смотрела в небо, стоя на крыльце; ее изящно вырезанные губы шевелились от неслышных польских молитв
...В эту ночь почти никто не спал. А наутро пришло известие о том, что профессор Ангелов так и не узнал о победе над фашистской Германией. Он не дожил до нее ровно три часа: его разбил инсульт прямо за столом в прозекторской, где он нередко работал до самого рассвета. Он даже успел частично запротоколировать собственную смерть. Чернильным карандашом поперек учетной книги морга: «Чувствую парестезии лица, диплопию[65], онемение на контрателарной стороне. Ишемический инсульт. Елена, feci quod potui, faciant...»
На этом записка обрывалась.
-Что это? - спросил Лилю санитар, тыча пальцем в латынь.
-Там дальше должно стоять... «meliora potentes», - дрожащим голосом закончила Лиля любимую поговорку вишерского Аида. - Я сделал все, что мог, кто может, пусть сделает лучше.
В тифлисском дворе в Сололаки даже запах оставался прежним. Это был запах сырого камня и дикой чайной розы, к которому примешивался еще и кошачий дух.
Они были дома слегка за полночь. За всю войну Арам и Галина возвратились сюда лишь однажды, зимой 1942-го, но ненадолго: совсем скоро их перенаправили в Краснодар. Дом казался им теперь приземистым и облупленным, миндальное дерево недавно обрезали, и эта обнаженность еще более выдавала возраст стен. Несмотря на поздний час, их встречали все соседи - кто-то всхлипывал, вспоминая своих, не вернувшихся, кто-то обнимал их, гладил по щекам, кто-то благодарил. Галина растерялась поначалу от этой всегда ее коробившей кавказской бесцеремонности, но быстро оттаяла и раздавала всем поцелуи, задорно смеясь.
Свекровь крепко приложилась губами ко лбу Арама, перекрестила его и пробормотала что-то по-армянски. Золовки запричитали, забавно всплескивая белыми от муки руками.
...Ах, какое это было наслаждение - после пыльного, длиною в годы, пути, погрузиться в оцинкованную ванну с пеной от наструганного мыла! Перед тем, как провалиться в недра крахмальной постели, Галина неуверенным голосом спросила у свекрови:
-Нина Арменаковна, мне никто за это время... не писал?
После паузы та вздохнула.
-Нет, Галя-джан. Никто.
-Да. Да... - Галина кивнула головой, чувствуя, как крашеный пол уходит из-под ног. Она посмотрела на Арама. Никаких эмоций на лице, ни радости, ни злорадства от того, что теперь она безраздельно его, и «тот человек» больше не будет маячить между ними.
Ночь она пролежала на спине без сна, следя опухшими от слез глазами за пляской синих теней на занавеске. Она думала о том, что Виктора, скорее всего, больше нет, и вспоминать прошлое теперь и незачем, и от этой мысли становилось настолько не по себе, что хотелось тотчас же умереть, в сие же мгновение, чтобы не мучиться дальше.
В последующие два дня она так и не вышла на работу и оставалась в постели до полудня наедине со своими мыслями. Только когда она ненароком услыхала, как свекровь говорила кому-то - «Наш Галя отдыхает. Ему нельзя беспокоить», ей захотелось убежать от этого всеобщего интереса куда глаза глядят. «Надо... к родителям, подругам, еще там Бог знает к кому», - размышляла она, впрыгивая в лавсановое платье с круглым воротником, которое на ней теперь висело. - «Главное - не останавливаться, все время что-то делать, лишь бы ни о чем не думать. Человеческая психика - инструмент хрупкий... А я могу и не выдержать. Бегу... Каплю духов за ухо... Пахнут коньяком? неважно. Бегу».