Как много флагов на улицах - даже больше, чем на демонстрации. И людей много, и букетов. Солнце слепит и расплывается радужными кругами. Здравствуй, Тифлис в зените! Она обошла пешком почти весь центр города - поднялась со стороны утопающего в еще не спаленной солнцем зелени Синего Монастыря[66] на проспект Руставели, где уже развернуты были приготовления к военному параду. Как славно! Она зажмурилась, а солнце продолжало литься сквозь веки карамельным светом.
...Она оставила родительский дом, когда уже занялись сумерки. Отец с матерью показались ей сегодня маленькими и постаревшими. Вальдемар подрагивающей рукой разлил в пыльные хрустальные стопки наливку собственного производства. Подняли тост за победу. Пахло домом. И это уже было похоже на счастье. Она старательно избегала в разговоре темы Виктора, как будто могла существовать еще какая-то надежда после его четырехлетнего молчания.
-А почему не с Арамом пришла? - укорила мать.
-Сегодня - одна, - отвернулась Галина.
...Вечерний воздух отдавал сыростью и ароматом глициний. В лавсановом платье становилось зябко. Тем не менее, она прошлась пешком до Оперного театра и свернула в переулок с несуразными фонарями. Дом Мани Якобсон смотрелся еще более осевшим. Ее окно чернело в стене провалом, а ветер хлопал сухой бесполезной ставней. «Наверно, Маня тоже... уже не живет... здесь», - сказала себе Галина. Фронт закалил ее, но все же она с содроганием поднималась по темной лестнице, боясь, что никто не откроет. Однако, дверь была не заперта.
-Есть кто-нибудь? Маня!.. - Галина ощупью пробралась по коридору, опрокинув по пути старую вешалку.
Как призрак на пороге замаячила фигура в ночной рубашке до пят и со свечой.
-Я уж и не верила... - лепетала Маня, обнимая подругу. - До того все страшно, до того безумно было. Дай на тебя посмотреть... Исхудала... Ничего, ничего это. Знаешь, здесь всем почти сытно. Здесь ведь не голодали и не будут...
-Ма-ань! - Галина смотрела на нее и улыбалась своей мысли о том, что Маня снова удивительно похожа на какую-нибудь растрепанную книгу с литографиями. -Как я все-таки была далеко и как соскучилась. Только теперь понимаю. Я войду, да?
-Конечно, - от волнения Маня выронила подсвечник, и обжигающий воск брызнул Гале на ногу.
-А мама? - спросила Галина уже в комнате.
-Мамы нет больше... Это случилось вскоре после второго вашего отъезда. Я писала, но тогда не доходило почти ничего.
Галина поежилась.
-Как же тебе теперь... одной?
Маня пожала плечами.
-Человек всегда один.
Она закашлялась.
-Можно я вскипячу чайник? -Галя поднялась и унесла с собой единственную свечу.
Длинная узкая кухня теперь служила кладовой. После того, как не стало Маниной матери, сюда стал сваливаться весь ненужный домашний скарб, окутанный теперь кое-где дымчатой вуалью паутины. Примус был не заправлен. Галина вернулась обратно с пузатым чайником в руках.
-Маня, ты вообще питаешься чем-нибудь?
Та сидела на низком подоконнике раскрытого окна и курила. В темной комнате вечернее небо уже не было чернильным, а светилось, и на нем дышали точки звезд.
-Я питаюсь. Я вспоминаю. Я надеюсь.
-Малахольная!
-Галенька, если бы ты знала, как часто за эти годы я хотела услышать от тебя это слово! Расскажи-ка лучше обо всем - о войне, о муже... У меня опять почти ничего не происходило. Только вот писалось... Уже молчу. Знаю, что раздражает.
Галина вдохнула, готовясь начать рассказ про оборону Кавказа, грохот рушащихся мостов и надписи «За Советскую Грузию» на фюзеляжах самолетов, но остановилась и сказала только - глухим ученическим голосом:
-Я знаю о продуктовых карточках в Тбилиси и заклеенных бумагой стеклах. Мы все знаем, что город выстоял. Немцы не дошли. Это, наверное, и есть счастье. Это - мир. Наше большое общее счастье. Но я думаю, о том, что за него надо платить. А я заплатила еще и самым дорогим.
-Ты это о чем сейчас?
-Витенька... Мне ведь только надо было убедиться, что он здоров, что, возможно, в какой-то степени даже улучшил свою жизнь. Последний раз он писал перед войной - «Я погибаю». На этом все закончилось. Больше я не получала от него ни слова. И, скорее всего, он остался где-нибудь в безымянной могиле, потому, что - я уверена - пошел бы на фронт. Уверена и в том, что он никогда не оставил бы моих писем без ответа. Он, вероятно, погиб, Маня. Последней надеждой было обнаружить от него весточку, вернувшись домой. Но дом тоже... смолчал. И тогда все стало уже ясно...
-Что тебе ясно? - Маня рассмеялась серебристым смехом. - Ну и миссия у меня сегодня - получше, чем у Деда Мороза!
Она нырнула под кровать и выхватила оттуда что-то белое.
-Лови! Лови! Я всегда говорила, что чудеса случаются.