На Галю посыпались конверты - целый дождь конвертов. И еще не осознавая, каким образом это могло произойти, еще не зная, что накануне мать Арама отнесла Мане накопившиеся за всю войну письма «того человека», не желая сама калечить жизнь своему сыну, и сказала - поступай, как хочешь, - Галина уже знала, что Виктор жив, и теперь у него наверняка есть будущее.
...На прощание Маня попросила рыдающую от счастья подругу.
-Пожелай и мне того же, что случилось с тобой сегодня.
Галина почувствовала себя неловко.
-Об Илленере... нет никаких новостей?
-Никаких.
Многие заключенные лагерей уповали на победу еще и с тайным расчетом на амнистию. Но ожидания большинства политических не оправдались - амнистия действительно была объявлена, но коснулась за редчайшими исключениями лишь бытовиков и уголовников.
Среди прочих под амнистию подпало и дело Паши Булагиной. Ольга и Лиля Линдберг не питали надежд в связи с грядущими переменами, но судьба распорядилась иначе. Им объявили, что они все-таки выйдут на свободу в 1947-ом. С последующим проживанием на вольном поселении, но без права на выезд. То ли во всеобщей номенклатурной машине дали сбой какие-то шестеренки, то ли им выпал нежданный выигрышный билет во всесоюзной лотерее помилования - этого они уже не узнают никогда.
Все-таки миф о Персефоне на свой лад исполнился в жизни Лили Линдберг. За годами беспросветного, полного животного ужаса существования последовала полоса света. Свет персонифицировался для нее прежде всего в Анатолии, и весь сжатый лагерный мирок понемногу начинал вращаться вокруг него. Она была счастлива принять этот нежданный подарок судьбы, но каждый момент был теперь наполнен тоскливым ожиданием конца. Она думала, что перманентное счастье бывает только в раю. А здесь, чем дольше оно длится, тем вероятнее придется позднее за него расплачиваться. Жизнь никому не дает никаких гарантий. Тем более узникам. А этого Лиле теперь хотелось больше всего. Она носила его ребенка, и знала, что от этого обстоятельства ее уязвимость в лагере возрастает вдвойне.
Пока Лиля ходила в бушлате, ей без особого труда удавалось скрывать свое положение - живот был невелик, а тошноту натощак с успехом можно было списать на лагерное питание. Она панически боялась, что ее могут заставить силой избавиться от этого крохотного, бьющегося внутри чуда. Ей казалось, что этот ребенок - единственное, что принадлежит ей в этом хаосе, где распоряжаются чужие люди. В раннем детстве Лиля часто спрашивала у матери, отчего нельзя забрать с собой привидевшуюся во сне игрушку. Теперь она знала - когда она очнется от Вишерских кошмаров, у нее на руках останется живое утешение.
Лицо и грудь приобрели приятные, свойственные женщинам в положении плавные очертания, кожа была словно подсвечена изнутри - как будто природа изо всех сил старалась одарить ее красотой вопреки здешней тлетворной среде.
В марте, будучи уже на шестом месяце, Лиля с внутренним содроганием таскала на кухню оцинкованные, до краев наполненные ведра, чувствуя, как с каждым усилием свинцовой тяжестью наливается низ живота, так, что кажется - там вот-вот что-то оборвется, но... чем дольше она будет помалкивать, тем лучше. Она благодарила Бога за это как с неба свалившееся избавление от работы на лесозаготовках и в морге - в обоих случаях ей вряд ли удалось бы удержать внутри себя этот маленький комочек жизни. Ее нынешний труд был вполне терпимым.
...Староста барака Раиса ввалилась еще до побудки - в помещении было тихо, только изредка слышалось сонная предутренняя возня женщин, их похожее на эхо бормотание в усталом забытьи. Бывало, что на Раису накатывал очередной прилив нежности, и она ударялась в поиски подруги, как животное во время течки улавливая малейшие сигналы с противоположной стороны. Она неспешно оглядела каждую - вот Паша храпит, разметавшись во сне и разинув рот - мужик ли, баба - не различишь. Остальные здесь почти сплошь старухи... Ольга Ельцова - тонкокостная, похожая на изящный сухой лист: рука свесилась с лежака, как на каком-то мудреном старинном портрете... Ее дочь, прозванная шведочкой, - лакомая, неиспробованная еще самка, розовая, с волосами, как золотое руно... Раиса подкралась и отбросила ее одеяло. Лиля распахнула глаза, вскрикнула и на локтях поползла назад. Под серой застиранной рубахой выпирала отчетливая выпуклость.
-Вот оно, значит, как... - выдохнула Раиса и дотронулась до аккуратной полусферы. - Брюхо, значит.
-Не говори никому, не надо! - зашлась в истерике Лиля, заматываясь в одеяло, как в кокон.
-Ах, ты про...дь, - басом выругалась разбуженная Паша, соскакивая с нар почти на голову Раисе. - Чего зенки вылупила? А? Чего? Шла бы уже...