Староста попятилась назад.
-Я - ничего. Подъем уже. Ничего я.
Уже в дверях она обернулась на плачущую Лилю.
-Я... того... поговорю, чтобы тебе выдали потом полотна... двенадцать метров. На дите. Нынче туго с этим стало.
...Это была поздняя Пасха 1946-го года, когда страна только начинала залечивать раны войны. Там, на воле, все изменилось до неузнаваемости, а Вишерские лагеря все так же продолжали отсчитывать годы, став на несколько потрясших человечество лет и ловушкой, и убежищем для тысяч виновных и невинных. Они оказались за бортом великих потрясений.
Этого выходного они ждали с тем трепетным чувством, которое было родом из детства - Лиля рисовала открытки, на которых вместо христианской символики и крашеных яиц изображала алые цветы; это было неким тайным знаком, паролем, который знали здесь почти все. Ближе к полуночи они разрежут каравай хлеба, а некоторые, подбирая забытые слова, даже произнесут «Отче Наш» вслед за Екатериной Маевской.
Назавтра по амнистии уходила на волю Параскева Булагина, отсидевшая десятилетний срок за воровство. Когда ее вызвали для уведомления о приказе, она возвратилась в барак мрачнее тучи. Ольга Николаевна вскочила ей навстречу, отшвырнув воскресную штопку.
-Пашенька, милая, да неужели... - она осеклась, боясь, что с губ сорвется то самое, по выражению Паши, «заповеданное» слово.
-Нет, не то, тетя Оля, ухожу я от вас. Куда - неведомо.
Заключенные всполошились, заахали, кинулись тискать и поздравлять. Паша только зло от них отбивалась, повторяя:
-На голодную смерть посылают. Здесь не уморили, так там сподобятся. Кому я теперь такая? Немцы деревню нашу выжгли, родня повымерла, мужиков, поди, для хороших, чистых от зоны девок не хватает, так кто ж меня-то возьмет? Прокляты пусть будут, б...и, - и наши, и немцы, слышите! - она повысила голос до визга. - А если кто старосте настучит, то мне один хрен - что там помирать, что здесь!
Она хлопнула дверью, и повисла странная тишина.
-Вот вы говорите, Бог любит нас, - обратилась Лиля к Екатерине Николаевне и поморщилась - ребенок уже тяжело давил внутри, - а почему тогда Он сделал с нами все это?
-Сейчас, на наших глазах, совершается великая борьба добра со злом... Но не надо бояться. Евреи сорок лет скитались по Египетской пустыне, и только третье, четвертое поколение вошло в Землю Обетованную... И он - Катенька положила руку на Лилин живот - он родится здесь, в Прикамье, и, возможно, тоже будет страдать, но помни - всех нас ждет исход... пески... Земля Обетованная, наконец. И мы должны туда дойти. «Тифлис... обетованный», - подумала Лиля.
В ту ночь вместо привычных тифлисских крыш с высоты птичьего полета Лиле снились массивные напольные часы. Они отбивали время, звенели, пока, наконец, не закатились истерическим угрожающим боем, и стекло на бронзовом циферблате не лопнуло. Лиля открыла глаза и потрогала взмокший лоб. До зари было еще далеко, но окно барака уже посветлело. «Бой часов... к потере, - подумалось вдруг. - Сказки, не сбудется. Сегодня я увижу его». Эта мысль согревающим кипятком разлилась по телу, и Лиля уснула.
День сулил счастье. С утра - работа, легкая, почти развлечение - на кухне вместе с остальными варила перловку, старалась, чтобы крупа не слиплась мучнистыми комьями, после, румяная от здорового пара пищи, рисовала плакат, в геометрической чертежной схеме выводя аршинными буквами «Труд искупает вину». Это ничего, что вины-то никакой не было. К этому она уже привыкла. Даже к тому, что бытовики и урки ставят себя выше тех, кто по пятьдесят восьмой. Статья прокаженных.
День ветреный, вдалеке, за смешной смотровой вышкой, прозванной «избушкой на курьих ножках» - влажно-яркая тайга, кажущаяся до краев наполненной свежестью, пока не приблизишься: внутри полно весенних шуршащих тварей, комаров и гнуса. Они тоже трудятся, обрадованные долгожданной весной, строят себе жилища и откладывают личинки. Совсем как люди - у них такой же инстинкт гнездования.
Теперь Лиля мечтала о свободе, как никогда раньше. О крошечных чепчиках-ришелье для своего младенца, о той же перловке, только в своей, «человеческого» размера кастрюле, о милых безделицах вроде того незапамятного игрушечного Пьеро из собственного детства, с медными тарелочками в руках, который остался в их тифлисском доме. Растерянный и обмякший от грядущего отцовства Толя Сотников настругал из дерева целую кавалькаду лошадок разного размера - он был уверен, что судьба повторит для него чудо сгинувшего сероглазого мальчика.
Милый, милый Толенька! Каждый вечер Лиля разворачивала платок с лошадками, всматриваясь в каждую насечку на дереве, каждую оставленную ножом лунку, и тепло переливалось в нее от этих нехитрых поделок.