Вечер тоже ветрен. У них есть час - целый час, Господи! Как много можно успеть сказать... Лиля глядится в осколок зеркала (наследство запасливой Паши Булагиной) и кажется сама себе очень красивой - серое лагерное платье вовсе не дурнит ее, а оттеняет волосы и глаза - яркие, как блестящие кофейные зерна. Она покрывает плечи Галиным пуховым платком, и, ежась от закатной мертвенной прохлады, выскальзывает наружу.
...Мягкие, такие осторожные объятия - как будто он держит стекло и боится ненароком его расколоть. Лиля высвобождается и смотрит вверх в Толино лицо, и вдруг слышит, как наяву, тот самый бой часов из сегодняшнего муторного сна. Часы, часы, когда-то это уже было... почти такие же стояли в их гостиной на Виноградной улице, они так же били, с промежуточным пружинным гулом, в тот вечер, когда она ждала Георгия Иванишвили, а его уже арестовали. Дежа вю? Невозможно - все чушь, вот Толенька перед ней, только он и реален.
-Леночка, ты знаешь, мы - люди военные, подневольные, - говорит он, и целая гамма чувств проносится по этому отстраненно-красивому для других, а для нее - уже безнадежно родному лицу. Что значит - подневольные? Она и так знает.
-Нет, нет! - Лиля закидывает руки ему на шею и звонко смеется. - Война окончена, теперь все будет спокойно. Мы все уже пережили.
Он качает головой и избегает смотреть на нее. Лиле кажется, что она только теперь замечает его форму - этот панцирь, в который он закован, эти своеобразные латы, ограждающие от его мира, погоны и... и кобуру с табельным оружием.
-Я уезжаю, Леночка. На рассвете. Завтра. Меня переводят в Воркутинский лагерь.
Воркута, Боже мой, Воркута! Там ведь нечеловеческие условия, шахты... Шахты. Его больше здесь не будет.
-Я тебя что, больше никогда не увижу? - спрашивает она, и заранее знает ответ, независимо от того, что он скажет. Зачем, зачем надо было с самого начала позволять себе любить? Но... к чему об этом теперь? Броня, которой она обросла за адовы годы в прозекторской, слезла, и из нее, как бабочка из куколки, высвободилась прежняя Лиля. Назад пути нет. Ассистент патологоанатома могла бы матерком пожелать офицеру Сотникову счастливого пути и никогда не вспоминать о нем. Но эта новая женщина, с его ребенком в утробе, уже не может.
-От меня ничего не зависит, - произносит он, мучительно пытаясь ее утешить, но слов нет. Его мечта о сероглазом мальчике останется в Вишерском лагере.
Лиля кивает, сцепив руки за спиной и выкручивая себе суставы пальцев. Вот так. Так легче. Иногда физическая боль помогает ослабить душевную.
-Я понимаю. Ведь мы даже ничего друг другу не обещали, - она изо всех сил старается говорить ровно, чтобы не дрогнула ни единая нота.
-Как можешь ты обвинять меня...
-Я не обвиняю. Я только говорю правду.
-Ты не знаешь правды! До конца никто ее не знает. И, поверь, наша судьба, вот такая, какой она выглядит сегодня - это еще лучшее, что может быть. Ты женщина, и это избавило тебя от многих суровых знаний. Вы смотрите на мир по-другому. И этим счастливы. Когда-нибудь ты поймешь меня.
Смутная догадка мелькает в голове у Лили.
-Это повышение?
-Нет. Я сказал бы только, что это конец немилости. Но он очень некстати. Отказавшиеся в моем случае идут под трибунал. Неужели от этого тебе стало бы легче? Елена, пойми, я всегда старался поступать честно. По своему разумению. Расстрел не оставил бы мне шансов ни на что. Отъезд подразумевает продолжение. И для нас с тобой в том числе.
-Его не будет, - сказала она ясно, высоким голосом, и только тогда поняла, что это конец.
Сотников робко потянулся к ней.
-Обними меня. Уже простимся.
Лиля покачала головой. Одно объятие - и она закричит, как подранок, и вся ее собравшаяся в подвздошный ком сила воли расплывется бабским воем.
-Нет, не надо этого. Нет, нет.
Она заслоняется от него ладонью и отступает назад. Анатолий опускает руки бессильным, немужественным жестом, и несколько минут оба смотрят друг на друга уже из разных измерений. Он уходит первым, через несколько шагов останавливается и, не оборачиваясь, говорит:
-Я найду тебя. Обещаю. Сделаю все, чтобы найти.
Лиля проснулась посреди ночи оттого, что постель под ней была мокрая. Воды теплыми мутными струйками стекали по ногам, но боли еще не было. Она с удивлением посмотрела на опавший и опустившийся живот. Было странно, что ребенок затих внутри и больше не бился. Бедра слипались, как будто кто-то пролил сироп ей в колени. Ее пальцы, машинально проелозившие по промежности, зачерпнули кровь... подспудно она понимала, что этого быть не должно. Ее накрыл такой страх, что даже дух захватило. Согнувшись в три погибели - по незнанию ей казалось, что плод может выпасть - она почти подползла к спящей Ольге.