-Мама... - позвала она сдавленным голосом. -Мама, уже...
...Часы текли в душном головокружительном дурмане, боль придавила нижнюю часть туловища и казалась одной сплошной, непрекращающейся схваткой. В воздухе плавали лица - Ольга, бледная и собранная, Катенька-Маркиза, с молитвенно сложенными руками, фельдшер Марьдреевна - резкая и громкая, которая зачем-то мяла Лилю и переворачивала с бока на бок.
-Ничего не слышу, - она отняла резиновую трубку от сдувшегося живота Лили.
-В медчасть бы надо, - неуверенно сказал кто-то сзади.
-Нельзя, милые, в медчасть, - выпрямилась Марьдревна и со вздохом взялась за Лилин пульс. -А бьется-то как, ровно воробей... В медчасть... Беду на мою голову кличете? В сторожку Сотникова, она пустует, да и чисто там. Инструмент и лекарства принесу, какие есть. Ты идти-то можешь? Не может, сразу видать. А ты вставай, вот так, потихоньку... Два шага всего-то. Да не боись, не скоро еще. На два пальца только открылось... Ну, ну, ну...
Три женщины отвели ее во флигелек Анатолия. Хотелось верить в чудо, что он вот-вот появится здесь... где все предметы, казалось, ждут возвращения хозяина. Лиля обвела стены мутным взглядом и опустилась навзничь на тот самый соломенный тюфяк, где она лежала когда-то в уверенных объятиях отца ее младенца. Анатолий предал ее... или не предал, она уже ничего не понимает, не разбирает, зажатая в эти чудовищные тиски... Боже мой, когда они ее отпустят? Надо их попросить...
Голова моталась то вправо, то влево, Лиля умоляла кого-то о пощаде, вскрикивала - Толенька! - и ей чудилось, что она, потерявшая всякое самолюбие, гонится за ним... а он уходит все дальше, не оборачиваясь, с солдатским вещмешком за плечами. Сил бежать больше нет, дыхания не хватает, впереди туман, заря ли, закат - не разобрать, сутки превратились в одно зависшее спекшееся марево... она ползает на карачках в слякоти на незнакомой дороге... к земле тянет какая-то тяжесть... как же от нее избавиться? Как же? И она вдруг понимает, что все потеряно, кончено, прожито. А давящий пузырь в утробе - неживой. И она кричит... но тут же вскидывается, выгибает спину в нахлынувшей спазме... слышит, а не ощущает, как Марьдреевна наотмашь хлещет ее по щекам:
-Еще, дура, сухие роды, задушится, а щипцов нет!
Еще одна потуга - и она чувствует, как лопаются мышцы, ползет врозь кожа, она выталкивает наружу тяжелое тело нового человека, а сама проваливается во тьму.
...Лиля открыла глаза. Утренние лучи с примесью солнца уверенно лились в замызганное оконце сторожки. Под ним стояла Катенька, смывая над тазом кровяные потеки с крупного младенца. Живого. Лиля засмеялась от счастья и протянула к нему руки.
-Девочка, - сказала Ольга. -Девочка, - и положила ребенка Лиле на грудь. Он бессмысленно трепетал и пищал, как птенец.
-Наталья, - спекшимися губами прошептала Лиля.
-Почему Наталья? - спросила Ольга. - У нас в семье никого с таким именем...
-Толенька хотел так... Говорил - если все-таки девочка, то Наталья. Как на меня похожа-то, Господи!
Лиля изумленно перебирала льняной пух на темени дочери.
-Я не говорила тебе, не до того было, - заулыбалась Ольга. - Перед отъездом он попросил у меня несколько тбилисских адресов. Какая еще с нами может быть связь? Так что надейся.
-Там Раиса ждет, - заглянула в двери Марьдреевна. - Ткань принесла. Портяночную, на пеленки. Двенадцать метров.
Катенька окинула мать и дочь нездешним взглядом, зачерпнула ковшом воды из оцинкованного ведра.
-Передай-ка мне ребенка.
Она подняла его прямо в ослепительные оконные лучи, пролила на беззащитное темя тоненькую струйку воды.
-Крещу тебя во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!
Лиля непонимающе заморгала.
-Аминь, - ответила Ольга.
Теперь Лиля знала, что счастье может существовать не только вместе с человеком, но и в самом человеке, и быть пронзительным даже вне зависимости от бытового благополучия. Наташу она считала нечаянной наградой за все предыдущие свои лишения. Ей даже порой казалось, что животная тоска по Анатолию отходит в историю ее жизни, подобно родовым мукам... а он прошел мимо только как эпизод, ослепительный, но чужой. Она ни в чем его не винила. Время не позволяло винить. Время, кажущееся затянувшимся Апокалипсисом, в котором люди подчиняются новым законам бытия, в котором нет места мелкой, на первый взгляд, человечности, и в котором никто не властен над своей судьбой.
Ребенка оставили при ней - она знала - только на первое время... а потом - разлука, детский дом, чужие руки. Но Лиля уже давно научилась думать: жизнь - это сегодня. А дальше «сегодня» ее мысли и чувства простираться не могут. Тайная надежда на чудо ее все-таки не оставляла... Катеньке Маевской так и не удалось привить ей собственной парящей веры в Бога, - для этого, по Лилиному мнению, необходимо было иное воспитание - но зато в ее сознании теперь жил Кто-то. Кого она еще не решалась ни благодарить, ни просить о чем-либо, но Он был, и от этого становилось теплее. Она пока еще только подходила к Нему боязливыми шажками давно отлученного ребенка.