Лиля не позволяла посторонним даже дотрагиваться до Наташи - ее маленькое светлое тельце казалось ей достойным обожествления осязаемым счастьем, которому можно взглянуть в глаза.
Однажды утром Раиса, разглядывая Лилю, которая кормила младенца, ее наполненную грудь с нежнейшей сетью голубых жилок, вскользь обронила:
-Тешься, пока можешь. Намедни тут коменданта жена детками интересовалась. Своих не нажили. Спрашивала, есть ли кто поздоровее... Я и подумала - куда тебе теперь одной, с обузой такой податься? Отдала бы в хорошие руки, а? Все равно ведь потом отберут.
Та промолчала, дождалась, пока дочь разъяла натруженные губки, спокойно отложила ее и подошла к Раисе.
-Послушай, ты, - начала Лиля почти ласково, но ее крепкая натруженная рука подобралась к горлу старосты и намертво сжала его. - Если. Ты. Сейчас. Или когда-нибудь потом. Хоть словом обмолвишься о нас там, где не надо, - я тебя не пожалею. Вот этими руками все позвонки шейные переломаю. Пусть мне тогда хоть сто лет сроку накинут. Сечешь?
-Полегче, полегче, - Раиса захлебнулась и с трудом освободилась от сумасшедших Лилиных пальцев. -Скаженная, - выдохнула она уже в дверях. - Добра не понимаешь.
Лиля усмехнулась. Ведь и их арест, и все мытарства, за ним последовавшие, совершались только и исключительно во имя добра. Не какого-то конкретного, а всеобщего. И были ведь, и есть, порядочные, идейные граждане-исполнители этого неправильного добра, которые в него верили... точно так же, как Катенька в Господа Бога. Так же и теперь. Стоит отнять дитя у матери, как всем сразу сделается хорошо.
Она тихонько присела на край нар. Наташа спала, и во сне ее личико было совершенно лишено младенческой размытости. У нее было строгое, почти взрослое лицо теперешней Лили. Та невольно повела лопатками, как от озноба. Это сходство представлялось ей какой-то несмешной игрой природы. Не хотелось бы думать, что в ней есть какое-то скрытое пока еще значение. Катенька говорила, что случайностей не бывает. И всю жизнь стоит воспринимать, как слаженную, математически выверенную симфонию, где гармония состоит именно в последовательности... Лиля вновь решила не думать о том, что это счастье материнства может быть тоже кем-то внезапно оборвано. Пока не думать.
Лиля развернула тряпицу, где укромно лежали выструганные Анатолием раскрашенные лошадки. Пальцы невольно трепетали, волна сердцебиения накрывала с головой, высвобождая уже наполовину утраченную память его осторожных прикосновений, анилинового запаха еще не стиранной гимнастерки, в которую хотелось уткнуться лбом, щеки в полупрофиль, под которой проглядывала совсем нежная, необветренная севером, кожа шеи... а еще - спазмы тел, на пике наслаждения клокочущий в горле крик, и после - ощущение плавного полета, словно земля кружилась уже где-то внизу, а дыхание остановилось...
Во дворе кто-то неторопливо затянул очень русскую, старинную песню-причитание:
Не по морюшку лебедушка плывет,
Не к моему ль горю матушка идет.
Ты пойди-кася, родимая, сюда,
Погляди-ка на несчастную меня,
Как живу я во чужих во людях,
Не по лиху, не по бархату хожу,
Через золото слезушки лью.
Не с моих ли горючих слез
Протекала Волга-матушка река,
Потопила все болота и луга?
Нет, эта память способна убить. Она несоизмеримо далека от перманентной, возвышенной ностальгии по Тифлису, который все равно будет продолжать ждать ее.
Оставался за озером лужок,
Становилися некрутики в кружок.
То один-то некрутик по закругу гулял,
Себе товарищей искал:
«Ты товарищ, братец мой,
Не пойдешь ли по билетику домой?
Снеси тятеньке нижайший поклон,
А маменьке нижающий другой,
Братеничкам по шляпе луговой,
А сестричкам по ленте голубой,
А жене скажи грубой разговор,
Не из-за ней ли я в солдатушки ушел?
Лиля снова увязала лошадок в ветошь - они ответили сухим прощальным стуком. С размаху швырнула их в жадное жерло дровяной печи и подавила желание посмотреть, как они горят. Точно так же она уничтожит в себе память об Анатолии. Теперь всё - только ради дочери.