...Ольга Линдберг нашарила на еще теплой постели Екатерины Николаевны черную ленту, которую та всегда носила в волосах.
Это кажущееся несбыточным разрешение на встречу - пусть мимолетную - казалось благословением. Восемь лет Ольга молилась об этом каждый вечер, скорчившись в углу барака и прижав ко лбу стиснутые руки. Восемь лет мучительного волнения за сына, которого она любила больше всех на этой земле, больше Лили, обоих своих мужей и самой себя. Она верила, что эта молитва когда-нибудь сбудется, и это давало сил жить дальше. Перед сном она всегда желала ему спокойной ночи, но представляла почему-то не рослого красавца с аристократическим - ее - лицом, а того маленького, всегда серьезного мальчика, который когда-то танцевал с сестрой в кругу лампового света в их тифлисском доме. Однажды она пробудилась с криком - ей казалось, что она держит его на коленях и гладит его голову - и ощущение это было настолько реальным, что она разрыдалась поутру, глядя на свои пустые руки. Ей казалось, что от нее оторвали частицу ее самой. Все, что было лучшего в Сергее Линдберге и в ней, унаследовал Виктор, и Ольге было невыразимо сложно представить его в условиях заключения. Иногда ей казалось, что он не выживет там. Снились все чаще ужасы, неизменным героем которых был он. Однажды она увидела, как на него падает огромное черное обгорелое дерево - и проснулась с сердцебиением. Пыталась уснуть снова, чтобы досмотреть, увериться, что все в этом сне закончится хорошо - но не смогла. Этот кошмар преследовал ее снова и снова, и она начала опасаться за собственный рассудок.
А теперь можно будет на миг обнять его, посмотреть в глаза. Надо быть сильнее. Он не должен заметить ее переживаний, он должен узнать в ней прежнюю Ольгу. Иначе потом ему будет больнее.
На это свидание ее собирал весь барак - Тоня, вечно испуганная политическая едва за двадцать, со вкусной фамилией Галущенко, предложила свое совсем крепкое платье из бежевой шерсти - правда, оно висело на Ольге как мешок - но ничего, можно перетянуть в талии. Из осколка зеркала на нее смотрела усталая пожилая женщина, и ничего поделать с этим было нельзя. Она распустила тяжелую каштановую косу.
-Тонечка, отрежь!
-Что вы, тетя Оля, можно разве? Красоту-то такую!
-Ты посмотри на меня, Тоня! От меня уже ничего не осталось.
Та помедлила и, опустив голову, побрела к тайничку в стене, где помимо разных запретных мелочей, хранились единственные на два барака ножницы.
-Как... резать? - Тоня всхлипнула и утерлась тыльной стороной руки.
-Под висок. - Ольга черкнула ребром ладони под ухом.
Продолжая ахать, Тоня вгрызлась ножницами в плотную массу скользких, рассыпающихся волос. После нескольких неуверенных движений они остались у нее в руках, струящиеся и увесистые, как конский хвост.
-Вот так, - выдохнула Ольга и встряхнула головой. - Даже легче стало, ничего назад не тянет. И не так заметно, как я постарела. А это, Тонюшка, - косу - ты выброси, не держи как факел.
-Нет, уж я себе, если позволите, сохраню. Когда выпустят, справлю паричок, станет у меня об вас памятка.
Она свернула волосы и запихала в наволочку. Ольга откинулась на стуле и начала разглядывать свои некогда завораживающе прекрасные руки пианистки - восемь лет работы на лагерной кухне изуродовали их, они были испещрены мелкими кровоизлияниями, а суставы деформировались от артрита.
-Вот это - хуже всего, - сказала она самой себе.
...Они ехали несколько часов по весенней проселочной дороге, вдоль хвойного леса, откуда слышался смешанный птичий гомон. Поляны были усыпаны мелкими незатейливыми желтыми цветами, над ними вились первые легкие насекомые, все вокруг робко пробуждалось к недолгому, слабому северному теплу. В небе пролетал самолет, и Ольга высунулась из окна, чтобы успеть ухватить взглядом это вольное зрелище.
-Не положено, - укорил конвойный.
Она снова уставилась в свои колени. Боже мой, как провисает на них Тонино платье - прямо как на высохшем трупе. Она пошевелила похолодевшими руками, стараясь унять в них предательскую дрожь. Хотя бы скорее сняли наручники, а то пальцев она совсем не чувствует. Как трясет автомобиль! Но уже скоро, скоро. Боже, Ты услышал мои молитвы! Я и просила - хотя бы на минуточку, чтобы только знать, что он жив и здоров... а потом можно будет глотнуть воздуху и существовать дальше.
Ее швырнуло вперед.
-Приехали! Выле-зай! - ухнул конвойный, соскочив с высокой подножки машины.
Ольга спустилась, слегка подвернув ногу на податливой траве, и огляделась. Они стояли прямо у черного выжженного поля - зимой жниву спалили, и оно осталось невспаханным, мертвым и колким.