В том году рано ударили влажные заморозки; воздух, особенно по вечерам, казался неподвижным, а уличные огни сияли ярче. И такими вечерами казалось, что все невзгоды этого города должны благополучно миновать, несмотря на то, что во многих домах нынешняя ночь будет бессонной, и кто-то все-таки дождется к своему порогу черную «эмку».
Небо сорило невесомой манной крупой снега, осыпая им стайку девушек, пересекающих Кирочную площадь. Впереди всех, в модных беретках, шли две самые заметные студентки Железнодорожного техникума - Лиля Линдберг и полька Галина Волонская, в свои неполные восемнадцать - уже классическая красавица. «Как Беляночка и Розочка из сказки», - констатировала Ольга, увидев однажды дочь рядом с темноволосой Галиной. Их семьи принадлежали к единому кругу уходящей нездешней интеллигенции; кругу, который приветствовался здесь до Революции, а после был отнесен к враждебному ей классу.
Девушки дружили на равных - огневой характер Лили уравновешивала ленивая надменность Галины, и даже кавалеры у них всегда бывали разные, а тем для разговоров - тех, на которые можно пошептаться на ушко и похохотать, заливаясь краской так, словно только им одним на свете известны потрясающие воображение тайны, - предостаточно.
Их головы искрились подтаявшим снегом, они улыбались прохожим малиновыми растрескавшимися губами и, вопреки больному времени, выглядели счастливыми. Девушек было пять - вместе с подругой детства Галины, Маней Якобсон, которая в следующем году заканчивала исторический факультет, много курила и писала стихи. Трудно было представить себе бόльшую противоположность Галине, чем эта рослая, подросткового типа девица с копной пепельных кудрей и выражением лица, как у трагической маски из греческого театра.
Это выражение придавало некоторую женственность ее андрогинной наружности, но грудная клетка была впалой и узкой, а бедра - неразвитыми. Маня всегда старалась окружить себя ореолом тайны, словно бы недосягаемой пониманию остальных, и держалась особняком. И теперь, когда подруги, как завороженные, прильнули к сияющей витрине кондитерской, пожирая глазами розовый сливочный торт в сахарной глазури, она сдержанно прошла мимо.
-Девочки, девочки, стойте, у кого есть деньги? - первой не выдержала Галина. - Давайте сложимся - вдруг наберется на кусочек? А потом разделили бы на всех, поровну.
На ее маленькую ладонь посыпались монеты, - двадцать, сорок... шестьдесят - губы беззвучно шевелились, и когда последний медяк, застрявший во шве кармана, был извлечен на свет, они с Лилей вошли вовнутрь, где ярко горело электричество и пахло горячими бисквитами. Как завороженные, они смотрели, как продавщица втапливает нож в плоть торта и как восхитительный ломоть бочком ложится на оберточную бумагу.
Лиля вышла на улицу первая, с заветным свертком в руках, вдруг вскрикнула: «Бежим!» - и увлекла за собой Галину. Вслед им что-то кричали, но они все бежали, не оборачиваясь, пока улицы не стали узкими и темными. Заскочив в чужой неосвещенный двор, они долго не могли отдышаться, а Галя даже слегка испугалась каменной фигуры львенка на крыльце, засыпанном еще ноябрьской листвой.
-Неудобно как получилось... ну и натворили мы с тобой дел... - Галя начала нервно грызть ноготь большого пальца, а Лиля тем временем уже разворачивала торт, сидя на скрипучей деревянной приступке заброшенного дома.
-Ерунда, завтра извинимся и вернем им деньги, - она слизала крем с тыльной стороны руки. И Галина неожиданно для себя села с ней рядом и тоже стала есть украденный торт из оберточной бумаги, мысленно находя себе тысячу оправданий, главным из которых было голодное время. Она вдруг вспомнила, как в раннем детстве, после похожей выходки, мать потащила ее на исповедь, а она упиралась и требовала себе за это новые туфельки.
А Лиля Линдберг, доедая последние крошки, подумала о давнем семейном чаепитии в благополучном тогда еще доме Линдбергов; о прозрачном фарфоровом сервизе и могучих руках отца, уносящих ее, сонную, в детскую комнату.
-Ты иди уже, иди, Мотя, - утомленно выговаривала Галя Волонская своему воздыхателю, который никак не хотел уходить и вот уже четверть часа стоял во дворе ее дома на Квирильской улице. -Мотя, десять часов уже, у меня сейчас голова разболится, я чувствую.
-Так я - в аптеку, - нашелся молодой человек и стер испарину со лба цвета лососины.
-Мотя, не нужно! - почти закричала Галина. -Порошки у меня есть.
-Так если они... несвежие? - он состроил страдальческую мину.
Галина послюнила палец и потерла носок своего ботинка.
-Свежие, Мотя. Не волнуйся ты так.
-Я не могу не волноваться, если у тебя мигрень.