Уже несколько месяцев Лиля жила в Соликамске, на вольном поселении, с трудом привыкая к дням без лагерной побудки. Ее направили на работу в этот дымный город химиков, в котором, как погосты, высились отживающие свой век, ненужные теперь белокаменные храмы. Как было отрадно, что почти не оставалось времени думать! Спасало чудо - Наташа, и призрачная надежда на то, что может быть, еще сойдутся их пути с Анатолием. Лиля понимала всю абсурдность этих мыслей, ведь он освободился много раньше, ведь - она знала понаслышке - любовь заключенных живет до последнего звонка, а после мало кто захочет смотреть в глаза товарищу по зоне, а о сожительнице нечего и говорить... Та Лиля и тот Анатолий остались в Вишерах. Навсегда. Но все-таки, все-таки так не хватало теперь, в кажущемся огромным и чужим городе того неизбывного чувства защищенности, которое накрывало ее с головой рядом с этим красивым, здоровым сибиряком. Тогда казалось, что ничто не страшно - увы - это вящее ощущение тепла оставило ее вместе с ним...
Тоскливее всего становилось по вечерам, когда на фоне угасающего окна с видом на унылые пыльные улицы, лишенные зелени, с пейзажем высоченных труб вдалеке, напоминающих крейсер «Аврора», маячил сухощавый силуэт матери. Они старались никогда не говорить об этом. То ли им вновь чудилось, что стены слышат, то ли они боялись собственных теней. Тогда Лиля брала дочь на руки и подолгу смотрела в ее глаза и - все становилось реально и непреложно.
От съехавших соседей Лиле досталась швейная машинка, и после первой получки в их квартирке появилось несколько отрезов. Этот грубый набивной штапель не имел ничего общего с английскими тканями высочайшего качества, которые они выменивали на золото в тифлисском Торгсине - но с каким наслаждением, разглаживая каждую складку, Лиля выкраивала из него платья!
Им с дочерью вслед все чаще стали оборачиваться на улицах - физическая работа не прошла даром для Лилиного тела, оно стало прямым и сильным, как упругая стрела, мускулы окрепли, на лице цвел румянец во всю щеку. У нее появилось несколько робких поклонников - она подозревала, что тоже из числа «бывших». Она сторонилась их... у них был такой специфический взгляд, словно ожидающий удара. А одно бремя прошлого на двоих - нет, она не сможет, никогда не сможет.
Да, она изменилась. Преисподняя навеки сбила ее прежнюю спесь. В тридцать три года это был уже полностью законченный характер; по крайней мере, ей так казалось.
Но в Соликамске ее вскоре опять стали мучить кошмары, и снова в них являлся ее родной город. Снова и снова, без конца видела она во сне арку в Александровском саду, разрывы фиолетовых облаков над ним и слышала голос: «Успей вернуться домой до бури!» И вот она бежит - девятнадцатилетняя девчонка в той самой парусиновой юбке, ветер рвет листву, а все вокруг обезлюдело... Она врывается в свой темный дом, где от урагана хлопают ставни, и тусклый свет лунной дорожкой льется по полу... И вдруг перед ней возникают огромные петлицы, алые петлицы на сером грозовом сукне...
Медленно идет, словно левитируя в воздухе, священник по Михайловскому проспекту, а позади него с оглушительным воплем падает башня лютеранской кирхи, покрывая всю улицу красным кирпичом, который так свеж изнутри, что кажется - кровь брызнула! А затем появляется Виктор... его уводили первым... с этим его отчаянно-твердым «Мама!»... но, Боже - сколько у него седины!
Лиля просыпается в горячке и таращит во тьму недоуменные глаза. Но наступает пронзительное утро и разгоняет воспоминания. В Соликамске нет ни одной улицы, ни одного закоулка, напоминающего Тбилиси. Это бодрит... и еще дым заводов, когда она спозаранку идет на работу, и государственный гимн по радио.
И они жили.
А Катенька Маевская, соседка по бараку (№ 1449), словно живая, до сих пор стояла перед нею. Она поплатилась, как выражались товарки, «за мистику» - за веру, которая помогала ей ничего на этом свете не бояться. «Ненашенская порода», - отозвалась о ней когда-то Паша Булагина - ах, этот Катенькин разгиб стана и чудесное, увядшее лицо! Лиля помнила, как ее выводили, как она обернулась, и в глазах ее не было ужаса, а был покой. Лиля тоже мечтала научиться принимать все, как непреложность, хотя после лагеря она еще не раз бросит укор небесам, когда многое придется утратить.
Жизнь постепенно приобретала налет постоянства, раны начинали затягиваться, и мать с дочерью зализывали их, как львицы - большие, тяжелые и ничего не боящиеся животные. Лилина девочка подрастала на глазах - любопытная ко всему, невероятно живая, она гнала прочь мрачные ретроспекции - ведь она не помнила, что появилась на свет в грязном сарае на территории Вишерской зоны.