...Тот февральский день Лиля Линдберг запомнила на всю свою долгую и богатую событиями жизнь, как и календарное число 11. В Соликамске неожиданно вспыхнула - что, впрочем, было неудивительно в послевоенные годы разрухи - эпидемия дифтерии. Радиоприемники тревожно призывали население к вакцинации, но сыворотки пока хватало лишь на малолетних детей.
Лиля поспешно одевала свое сокровище, теребя пуговицы на крохотном коричневом пальтишке, спеша в поликлинику, к которой с утра выстроились нескончаемые очереди. Наташа смотрела Лиле в лицо сонными глазами. Та завернулась в платок и, подхватив ребенка на руки, почти побежала к трамвайным рельсам.
...Они возвратились домой так поздно, что Ольга Николаевна уже несколько раз подходила к дверям, и прислушивалась - не раздадутся ли шаги. Лиля, вся румяная от мороза, высвободила голову от пухового платка - от тепла у нее взмокли и потемнели виски. Побледневшая Наташа спала. Мать раздела ее вплоть до розовой рубашонки и уложила в угол громоздкой кровати.
-Еле дождались, - сказала Лиля с улыбкой, - поликлинику уже закрывали. Но зато теперь нам ничто не грозит.
Она поцеловала ребенка в лоб и застыла - до того он оказался горяч.
-Мама, она... она, кажется, - беспомощно залепетала Лиля, разведя руками.
Ольга подбежала, умелой твердой рукой ощупала ребенка.
-Принеси полотенце и холодной воды!..
Термометр показывал сорок один градус и три десятых. Прохладные капли мгновенно испарялись на коже Наташи. Лиля, босая, встрепанная, стояла над ней. Такого выражения лица у нее не было никогда, даже в самые страшные моменты заключения. На стене гулко тикали ходики. Час, другой... На дворе уже стояла зимняя и безвьюжная ночь. Лиля выбежала на улицу, не одеваясь, безумно озираясь вокруг в поисках телефона-автомата, готовая кричать о помощи. Пространство перед домом было безлюдно и пусто - лишь впереди высились черные трубы спящего химзавода.
Она бегом вернулась обратно - испуганно подхватила маленькое тельце на руки, баюкая, - словно это могло помочь. Ольга Николаевна сидела на табурете посреди комнаты, бессильная, потускневшая, а Лиля все ходила около нее со своей драгоценной ношей. Внезапно она вздохнула:
-Мама, ей легче. Она уже не горит.
И правда - рдеющий румянец сполз с ее щек, и она, глядя круглыми глазенками на лампочку, дугой вытянулась в объятиях матери. Какой-то неразличимый шепот пошевелил ей губы и замер - только тончайшая, как на молоке, пленка, осталась на них.
Ольга Николаевна медленно поднялась и подошла к дочери - совсем как тогда, у железнодорожных путей, после Лагеря.
-Положи Наташу, Лилечка. Он умерла...
В сознании всплыл на поверхность протокол вскрытия в Вишерском морге, диагноз «дифтерия», маленький гипсовый муляж детской ручки... Ведь это уже было, так вот чем это было...
Лиля рухнула на колени перед кроватью - страшная мадонна с заголившейся грудью. Мать отняла у нее ребенка, и только тогда у молодой женщины вырвался крик - животный, как те, что бывают при родах.
...Они похоронили Наташу на тихом Егошихинском кладбище за городом - летом, там, должно быть, все бывало в зелени. Лиля смотрела на неестественно маленькую могилу, и ей только хотелось лечь рядом и больше ничего не чувствовать, и не помнить.
«Крещеная», - сказала Ольга сквозь слезы, осенив себя знамением по православному обычаю, когда комья земли забились о крышку. На обратном пути Лиля все оглядывалась на убранный сосновыми ветками холмик - из-под траурного платка выбивалась та самая волнистая прядь седых волос.
Дома они сели вдвоем с матерью за пустой стол, на котором стояла лучшая фотография Наташи - она смотрела куда-то вверх восторженными глазами. Лиля извлекла из-за пазухи бутылку водки и, не морщась, опрокинула в рот несколько стопок подряд. Ольга смолчала и отвернулась.
...Впоследствии в одном из своих многочисленных писем к Галине Елена Сергеевна Линдберг, имея в прошлом десять лет заключения, назовет смерть маленькой Наташи самым большим горем, которое ей довелось пережить.
Лилины руки плохо слушались и тряслись, беря получку. Только бы не рассыпать... Сейчас, сейчас можно будет выйти на улицу, и скоро пальцы ощутят спасительную прохладу бутыли. Можно будет забыть, погрузиться в вязкое марево опьянения и... быть может, даже увидеться с ней где-то в уголке своего нездорового сна. Наташа снова будет весела, как тогда, в городском сквере, на качелях - они взлетали так высоко, солнце стояло в зените, и обе они заливались смехом.