-Да! - бессильно выдохнула Лиля и прислонилась к стене. В голове, казалось, звучал бравурный марш, а тошнота булькала уже возле самого горла.
-Да сядьте же, вы ведь вот-вот упадете!
Он усадил ее на кровать, с удивлением заглянул в глаза.
-А выражение лица у вас теперь совсем другое. Не пейте, Елена. Не стоит. Это ничего не меняет.
-Да-а, вам легко советовать. Вы ведь ничего обо мне не знаете.
-Так расскажите.
-Это невозможно.
-Понимаю. Тогда позвольте мне накормить вас.
Лилю вдруг осенила дерзкая сумасшедшая мысль - она сейчас сделает так, что он сам ее выгонит. Она начала запальчиво:
-Постойте! Сейчас всю вашу добродетель как ветром сдует. Я бывшая осужденная, десять лет отсидела в Вишерском лагере, статья - 58-ая, пункт шестой - шпионаж! Там я научилась, так сказать... профессионально выражаться. Между прочим, мы, - те, кто освободился, - все на учете, проходим спецрегистрацию по месту жительства. Контакты отслеживают, ну и все такое прочее. Как, еще не пропало желание поговорить по душам? Что вы так смотрите на меня?
Он медленно опустился в кресло. Повисла звенящая тишина. Лилина злоба сразу погасла, и она вновь почувствовала себя неловко. Она находится в квартире сердобольного прохожего, подобравшего ее, пьяную, из чувства человеколюбия, - растрепанная, в грязной одежде, и у нее еще хватает нахальства испытывать на прочность его нервы... Он напуган, да и неудивительно - после такого-то... Глупый, никому не нужный эпизод. Сейчас она тихонько закроет за собой дверь, и все снова станет по-прежнему - и пьянство в одиночку, и утренние похмельные мысли о том, как бы половчее наложить на себя руки, чтобы не мучиться.
Она кашлянула и запахнула рваную жакетку.
-Я... я сожалею... Какая глупость с моей стороны... До свидания.
Она шла к дверям, и такими вдруг беззащитными показались ему ее опущенные плечи. Он сказал ей вдогонку:
-Я провел на приисках Колымы пятнадцать лет. Мне вменили измену родине. - Его слова, как колокольный звон, резонировали в ее мозгу. -Мы жили в Ленинграде, я преподавал на истфаке университета. В тридцать втором у меня была семья - жена и двое сыновей. Их отправили в Сибирь по этапу. Жена умерла по дороге - говорили, как раз тогда случилась вспышка летучего менингита. Старшего сына расстреляли. До сих пор не знаю, при каких обстоятельствах. Младший повесился в первый же месяц в пересыльной тюрьме. Так что, Елена Сергеевна, испугать меня у вас не получилось...
Лиля прислонилась к притолоке, чтобы не упасть, и, глядя ему в глаза, сказала чужим голосом:
-Полгода назад я похоронила трехлетнюю дочь. Не уберегла...
...Лиля никуда не ушла. Они проговорили всю ночь, да и та показалась чересчур короткой. Все привидения их прошлого, которые до утра метались в уютной комнате, освещенной желтым абажуром, казалось, к рассвету обрели покой, вспомянутые и обласканные. Резкая и яркая соликамская заря заплясала на стенах, вырвала из мрака лица на выцветших фотографиях. Алексей резко раздвинул гардины. Лиля вначале зажмурилась, заслонилась от беспощадного света, в котором потонуло все.
-Не надо прятаться, - сказал он. - Все пройдет. Мы оба живы.
1948-ой стал последним годом, который Виктор Линдберг провел в заключении. В феврале он начал считать дни до освобождения, делая зарубки на деревянной перекладине нар, и удивлялся сам себе, что истовая воля к свободе, державшая его в этой жизни, ослабла. Ехать было некуда... если не в Тифлис, то некуда, а Север для него расстилался на карте безликим редконаселенным пятном. Что ж - для начала увидеть маму с Лилей, а потом, наверное, податься на работу в Кострому... куда бы ни довелось - ехать и раствориться в человеческой массе, не поднимая глаз, как его вышедшие на свободу сотоварищи. За эти одиннадцать лет, однако, его взгляд так и не стал затравленным, хоть Виктор покидал лагерь почти полностью седым.
Март радовал проблесками солнца, позолоченный им снег начинал сходить, и ледохода на Сылве в этом году следовало ожидать раньше. Виктор читал когда-то в романах о воздухе свободы, но ничего такого не ощутил - та же морозная свежесть, от которой больно дышать, те же неулыбчивые небеса, высокие и безоблачные сегодня. И одиночество - такое гулкое, как шаги преступника в полуночи, как волчий вой в разоренном логове, как память.
Он шагал мимо кирпичных дореволюционных строений, мимо заколоченных древних храмов с маковками, мимо прохожих, которые безошибочно узнавали в нем бывшего узника - и сердце стучало спокойно и безразлично. Его поезд будет только вечером - брусничный закат, пролетающий в окне, бессонница и чужие фабричные папиросы, замедлившееся время, Ольгино - ах! - на самом пороге, и она, уже совсем старуха, осядет от волнения в его объятиях. Лиля будет кусать свой кулак, чтобы не расплакаться - но как больно осознавать, что семейная идиллия продлится только три дня, что он одичал настолько, что никогда не сможет жить с ними, а только один...