А пока его ждали ледяной лабиринт Кунгурской пещеры, на который он давно хотел взглянуть и о котором в лагере ходили легенды - будто бы морок находит на тех, кто потревожит пещерных духов. Глинистая тропа убегала, казалось, в самые недра земли, а тусклый свет мерцал в прозрачных сталактитах. После ада реального так забавно было спуститься в воображаемый! Ни огненных сполохов, ни гномоподобных существ - только тишь и загробный холод впереди, за каждым поворотом и каждым склизким спуском. И Виктору казалось, что и сам он был частью этого холода, потерянный и обезличенный временем.
Свет жаркими потоками лился сквозь прорези деревянной балюстрады на веранде. Первое июньское марево душным жаром затопляло комнаты дома Галиных родителей на Квирильской улице, лихорадочный румянец полудня играл на темных стенах, и, казалось, некуда было спрятаться от этого вездесущего солнца.
Приступ мигрени не отпускал Галину с самого утра: она слонялась по дому, прижав ко лбу смоченное холодной водой полотенце, пробовала растирать виски одеколоном, но от его резкого дешевого запаха пульсация боли только усиливалась. Она прилегла на оттоманку, заслоняясь локтем от беспощадного солнечного потока, не думая, не видя, мечтая только, чтобы эта чудовищная боль отошла - тогда бы весь мир, наконец, перестал бы ее раздражать и казаться многолюдной жужжащей преисподней. Во дворе точильщик проводил ножом по своему переносному колесу, и оно отзывалось таким визгом, что Галина с трудом сдерживалась, чтобы не запустить в него туфлей. Нет, домой она сегодня не пойдет. Там свекровь, золовки... ворох непеределанной работы - там, как на службе, всегда надо ходить, вытянувшись в струнку... а здесь ее никто не тронет, она спокойно отлежится себе на кушетке, а к вечеру, после заката, мигрень сжалится над ней, свет перестанет плясать повсюду, голоса утихнут и можно будет выспаться... без притязаний мужа, он деликатен, но теперь от слов «супружеские обязанности» ее передергивало. Всему виной мигрень. Ничего, все пройдет, она соберется и сможет продолжить эту жизнь дальше. Жизнь, также превратившуюся в обязанность.
Она задремала, и во сне ей виделось другое солнце, одиннадцатилетней давности, такое беззлобное и милое, Виктор и Лиля - эту вину ей уже ничем не искупить - такие статные, такие похожие... но она знает, что сейчас надо попрощаться, и ногтями впивается в эти его обожаемые руки, знает, что ему больно, но отпустить больнее. Галина очнулась и была полна им до краев, как будто они только что расстались.
Но рядом никого не было. «Точу ножи-ножницы-ы!» - несся фальцет уже из соседнего двора, а пространство балкона было пусто и бело от света. «Сны все-таки бывают очень жестоки,- подумала она, поглаживая истертый шелк подушки и представляя вместо нее руку Виктора, - к чему они вообще?»
Она приподнялась, щуря глаза, ставшие от света и боли прозрачными, как у ее отца. Что-то заслонило от нее навязчивое июньское сияние. Она покачала головой, думая, что сходит с ума, но... На их обветшалой веранде, прямо напротив нее, стоял Виктор Линдберг.
Галину словно парализовало. Если потянуться к нему, он исчезнет... Господи... миражи случаются в пустыне... а это все головная боль, желанная галлюцинация, послесоние... но этот человек уже перешагнул порог комнаты, а она соскользнула с оттоманки, и, зажмурившись, побежала босиком прямо ему навстречу. Он был реален.
Она обнимает его, виснет на шее, выкрикивает тысячи вопросов - когда, как, почему? а он только счастливо улыбается и накрывает ее руки своими тяжелыми ладонями.
Если бы Гале предложили умереть в эту минуту она бы без колебаний согласилась, потому что после такой вспышки уже не бывает в жизни ничего ослепительней, потому, что рано или поздно она все равно угаснет... а эти объятия будут разъяты.
Мигрень понемногу разжимала тиски, и Галины пальцы, пробегавшие по щеке Виктора, повисли в воздухе. Перед ней был уже почти совершенно другой человек, уставший и измученный от времени и перенесенного; уже начинающий благородно стареть, волосы, как и раньше, были откинуты со лба, но сколько в них было седины! но глаза те же, те же, только появилась в них новая сосредоточенная настороженность, и морщины размашистыми лучами бежали по вискам. Она спрятала лицо у него на груди - его тело от физического труда теперь было крепким и развитым, но мышцы все так же, как и прежде, дергались от ее прикосновений, она все еще имела над ним власть, она это знала, - и власть эта была сильнее этих лет и всех нанесенных ею Виктору ударов.