-Виктор Линдберг.
Арам медленно улыбнулся.
...Виктор, не спеша, спускался к Кирочной площади, на которой еще не успел побывать. Город оглушал его неумолкающим южным гомоном, солнце било в глаза, и даже сквозь закрытые веки слепило грязно-оранжевыми кругами. Всё было уже чужим. Все были чужими. Они спешили по своим делам, они были органичной частью Тифлиса, который давно выбросил из себя Виктора. Встречаться с кузиной и теткой ему не хотелось. Точно так же, как приближаться к дому на Виноградной улице, от которого его отделяли сейчас какие-то триста метров. Город олицетворял для него Галину. Если он и рвался сюда, то только для этой встречи с ней. Трепетное волнение, не покидавшее его по пути в Грузию, теперь превратилось в безнадежность. Лихорадочная восточная красота здешних мест - и та казалась враждебной. И все потому, что Галя никогда уже не будет принадлежать ему. Может, они еще и увидятся, но это снова будет краткое, кисло-сладкое свидание, от которого потом сделается еще больнее. Да, наверно, оно еще случится. Но она никогда не станет матерью его ребенка, никогда не будет провожать его на работу по утрам, они не будут стариться вместе, он не испустит последнего вздоха на ее руках - все это счастье, состоящее из эпизодов повседневного существования, принадлежит другому человеку - возможно, очень достойному, но случайному. Такого не должно было произойти.
Он утешался только одной мыслью - что у Галины нет детей. Ему, Виктору, она когда-то говорила, что ей еще слишком рано. А теперь... ему хотелось допустить хотя бы на миг предположение о том, что ее теперешняя бездетность как-то связана с памятью о прошлом. Да, конечно, в этот день Виктор понял, что она любит его. Но что ему от осознания этой ее теоретической, отдаленной любви-воспоминания? Так можно любить и покойника. Да и те бывают ревнивы.
Виктор недобро рассмеялся аналогии, но вдруг остановился, как вкопанный уже у самой площади, изумленный представшим его глазам апокалиптическим зрелищем. Веселенькое солнце поигрывало на кроваво-красных руинах уже наполовину разобранной лютеранской кирхи. Знаменитой готической колокольни уже не было, а останки стен добивали кирками. Все вокруг было усеяно кирпичной пылью цвета розовой пудры и обломками. Ошеломленный, он хотел было развернуться и скорее уйти прочь от страшного места, но внезапно раздавшийся оклик остановил его:
- Können Sie mir bitte helfen? Ich mus zurück.[67]
«Немцы... Пленные, - пронеслось в голове у Виктора. Снизу вверх, из разоренного котлована, уцепившись обеими руками за скелетную сеть арматуры, на него смотрел человек с отчаянно пустыми чухонскими глазами. По его лоснящейся, поджаренной на солнце, как окорок, спине бежали грязные потеки.
- Entschuldigung, ich verstehe nicht[68], - медленно подбирая слова из наполовину стершегося из памяти школьного лексикона, ответил Виктор. Немца скоро оттащили, а Линдберг все никак не мог оторваться от этого зрелища.
«Немцев заставляют разрушать свою же собственную святыню, - подумал Виктор, и его передернуло. -Даже для врагов - это слишком. У нас здесь все давно перепуталось. Я и сам рвался на войну, фашистов бить... но при чем здесь храм?»
После отъезда Виктора Галина еще многие недели не могла скрыть волнения от этой встречи, постоянно говорила дома о Викторе и своей первой семье, словно долго сдерживаемые чувства потоком прорвались наружу, и она начала требовать ото всех уважения к своему прошлому. Даже когда на свет появился поздний и единственный ребенок ее и Арама, дочь, Галина настояла, чтобы назвать ее в честь Лили. Еленой.
...Свадебная церемония Лили и Алексея Штольца состоялась через год после смерти Наташи и была более чем скромной - прошлое обоих оскорбилось бы любым проявлением пышности. Ей было тридцать четыре года, ему - пятьдесят. Эти двое понимали, что уже не имеют права на ту безудержную радость, как у юных молодоженов. Это время уже было у них похищено. Лиля не испытывала ни волнения, ни эйфории, но, держа под руку мужа - ах, какое странное для нее слово! - была как никогда в жизни уверена, что это, наконец, тихая гавань, тот самый мир в душе, в поисках которого она так долго билась... Лиля была счастлива - но как далеко было это счастье от того, лихорадочного, тахикардического чувства к Толе Сотникову!
Она не надела белого платья, а Штольц не настаивал. И хоть внутренний траур милостиво отступил на время, она знала, что он уже никогда не позволит ей прежней беззаботности. Волосы она хотела собрать в благопристойный узел, но Алексей спрятал все ее пуританские шпильки.