-Я ничего не забыла. Я не... - начала она прерывисто.
-Не стоит. - Он обернулся к ней. На его осунувшемся лице живыми казались только глаза. -В прошлый раз мы так и не поговорили об этом. А теперь... теперь ты мать. Сколько ни старался, никогда не мог представить тебя матерью. Ты была должна, я это о-це-нил..
Сильно прихрамывая, он прошелся по ковровой дорожке. Она испуганно смотрела на его могучую, в складках льняной сорочки, спину. Уже не дотронуться. Время упущено. Ничего нет.
Галина неслышно приблизилась к нему.
-Виктор...
-Да?
-А Лиля... как Лиля? она меня простила?
-Не знаю. Не думаю. Вряд ли.
-Но я же не хотела! - она перешла на крик. - Я же любила вас, всех вас, Линдбергов, я же мучилась.
-Вот. Ты - это главное! А что было с нами - ты знаешь? - забывшись, он жестко тряс ее маленькие нежные плечики. - С нами, с тою же Лилей, которая работала на лесоповале и в морге? С мамой, из дворянского гнезда попавшей в матерный гадюшник? Со мной... да что там, со мной... Важно другое. Я же любил, ждал, надеялся. Я думал, что у меня есть время. А его не было.
-Я же писала, почему...
-Молчи. - Внезапно он повалил ее на кровать и начал целовать - грубо, надрывно и больно. Галина вначале сопротивлялась в инстинктивном страхе перед этими неожиданно жесткими руками с каменными мускулами, но потом, казалось, мир рухнул в небытие, и не осталось ничего, кроме них двоих. Его тело было ее телом. Впервые, на пике наслаждения с горьким привкусом, она поняла, что они связаны не по собственной воле, и что с этим уже ничего не поделаешь. И что только с этим человеком она ощущает себя на своем месте. Эту любовь придется тащить на шее, как ярмо, до конца своих дней. Как же хорошо, что жизнь конечна!
Он оторвался от нее и перевалился на другой бок, к стене, неуклюже протянув хромую ногу.
-Прости.
-Это ты прости, Витенька, - Галина потянулась к нему, провела ладонью по впалой щеке, припала к груди мягкой каштановой головой. Неловко поправила свою кропотливо пошитую нижнюю сорочку, разорванную им, - ряд желтого, еще торгсиновского гипюра, расползся вкось.
Она начала одеваться - стыдливо прикрывая круглую, послеродовую грудь коричневым платьем. Перед тем, как уйти, разгоряченная и заплаканная, не удержалась и, как когда-то давно, послала ему воздушный поцелуй, слегка дунув на пальцы. Виктор не шелохнулся.
...Дом встретил ее приветливым запахом распаренного детского мыла - золовки с видом священнослужителей мыли в лохани маленькую Леночку. Галина вошла в кухню и прислонилась к дверному косяку, чувствуя себя почти чужой на этом торжестве добропорядочности и чистоты людей, никогда не грешивших так, не бросавшихся в омут прошлого... да было ли у них прошлое? нет. Они - вечное настоящее, жизненная непреложность. Искренние и безропотные в своей простоте, как сама земля.
Приняв из рук свекрови сонную и горячую дочь, Галя уложила ее в кроватку, в кружевной пуховый омут. И вместо обычной пустословной колыбели вдруг затянула невесть откуда из юности пришедшие куплеты:
Был у Христа-младенца сад,
И много роз взрастил он в нем;
Он трижды в день их поливал,
Чтоб сплесть венок себе потом.
Она слегка раскачивалась в такт мелодии, она напевала для себя, не замечая, что Леночка проснулась и большими круглыми глазами впилась в ее лицо.
Когда же розы расцвели,
Детей еврейских созвал он;
Они сорвали по цветку,
И сад весь был опустошен.
Она переходила на всхлипывающий шепот. Лена приподнялась в постели.
И из шипов они сплели
Венок колючий для Него... для Него...
Показалось, что комната наполнилась призраками, а тень от оранжевого абажура запылала огнем. Ворвалась свекровь, прогнала распустившуюся сноху, стала укачивать внучку, бормоча что-то на своем языке.
-У мамы болит голова, Лена-джан. Спи.
Оранжевый абажур потух. На спинке громоздкого супружеского ложа из мореного дуба сидела Галина и штопала порванную Виктором нижнюю сорочку.
...«Другие они... все», - подумала она, потягиваясь в утреннем полусне. Здесь даже воздух был иным, чем в доме Линдбергов - пахло выщербленной кухней, едой с пылу, с жару, - и работой - ничего не застаивалось, не залеживалось даже лишней пылинки - намоленные трудом руки летали, перекатывая тесто, натирая стекла, скобля половицы. И с этими укоряюще-громкими звуками каждый раз невестка подымалась с постели, проклиная и мясные пироги, и крахмальные скатерти, и то, что соседка, к мнению которой относились весьма трепетно, ненароком увидела ее, беззаботно раскинувшуюся во сне, в десятом (!) часу, когда весь двор уже был на ногах... У Линдбергов было место для здоровой лени, «неги», как об этом иронично отзывалась Ольга Николаевна. Ноты могли быть брошены с вечера на рояле, шаль забыта на окне, Лилино серебро - на умывальнике, а книги вполне разумно могли быть пыльными. А соседи - что они скажут? Да, Боже мой, кого это волновало...