Она порывисто вскочила. Свекровь, качая головой, сквозь лупу рассматривала кривую штопку на кружеве сорочки.
-Галя, дорогая, как ты неосторожно... стираешься...
Галина едва не упала на колени в порыве благодарности судьбе.
-Нельзя же так, и зашила - ай-ай-ай - теперь такой куда...
-Ох, да она старая было уже, Нина Арменаковна... лет семь.
-Семь, хм, семь... - шаркая по намытым добела половицам, свекровь уносила белье к себе, не переставая ворчать, и там - Галя знала, не видела, но чувствовала почти желудком - там она наложит на торгсиновский раритет такие стежки, что он прослужит еще семьдесят.
Вздохнув, Галина вытащила из-под подушки зеркальце. Это было ее любимым утренним ритуалом - рассматривать в лучах щедрого солнца, бьющего сквозь остекление галереи, белизну припухшего спросонья лица, такого прекрасного, что, казалось, ни возраст, ни роды, ни жизненные перипетии ни в коей мере не коснулись его. Она стала еще красивее - казалось, все перенесенное добавило ей выразительности - образ стал полностью законченным. Она потянулась к байковому халату, геометрично сложенному на стуле. Куры, чертовы куры - это же ее обязанность, голодные наверно... Она выскочила во двор, зябко ежась, позвала жеманно - Цып -цып - цып... С отвращением глядя на кучку бессмысленных птиц, она пожелала земли пухом отцовским щеглам. У тех хоть размеры желудка были поделикатнее.
К запаху гудрона на железнодорожных путях еще примешивался ускользающий аромат модной «Красной Москвы» - Виктор так и не сменил сорочку после Галины. И сейчас, когда состав дрожал на рельсах, как с трудом сдерживаемый разгоряченный жеребец, злобу постепенно вытеснял прежний, умиротворенный годами образ. Виктор вскочил, понимая, что остались секунды - нет, он не может... он не уедет! Столько лет боготворить эту женщину, чтобы потом оскорбить ее и исчезнуть? Нет! Он потянулся за чемоданом на верхней полке. Руки бессильно упали. Что, разве что-нибудь еще можно спасти? Ему нет места в этом городе, город не принял его, это уже чужая Галя, чужая жена и мать... И вдруг он понял - сейчас или никогда! Кто знает, что еще сотворит с ним жизнь, и вообще доедет ли он до места, и наступит ли завтра, и...
Виктор выскочил на перрон и бросился к только что освободившемуся таксофону... Очередь неодобрительно загудела.
-Милые, генацвале, разрешите, ну очень надо!
Трубку подняла Галина. Он хотел дождаться второго «алло», но не смог.
-Галя! Прости меня, любимая, вечная моя, ненаглядная! Оставь все, я стану отцом для твоей дочери... собирайся... мы уедем сейчас же, так не должно быть, Галина, это мой должен был быть ребенок, ты же понимаешь, я не смогу вот так... поедем... люблю!
Она опустила телефонную трубку. Нина Арменаковна поливала герань и смотрела на нее, качая головой. И Галина вдруг испугалась - оставить все это свое, обжитое и обитаемое - плиту, кур и запах хозяйственного мыла - и бежать с ним на холодный север - с ним, пусть единственным, пусть незабвенным... но ведь он уже умирал для нее много раз... А семья Линдбергов уже однажды ломала ее жизнь.
-Галя! - ей уже все равно, это голос покойника.
-Я не-мо-гу, - она ответила по слогам и поразилась кокетливой прохладе собственного голоса. -Я не виновата.
-Да, Галина Вальдемаровна, - заговорил Виктор после долгой паузы. -Да. Я понимаю. Будьте здоровы...
В тот день он успел на поезд. Ночью в вагоне нестерпимо дуло из окна, все старые раны начали ныть, вместо сна метались перед ним ненужные, болезненные из-за своей несбыточности грезы - майское марево в грузинской деревне Гомбори, ее счастливый смех...
Он поднялся с койки и прижал ладонь ко лбу. За задышанным стеклом мелькали черные облака. Поезд на полной скорости несся на Север.
...Над Тифлисом поднималась приторная абрикосовая заря, холодные грозовые облака расступились, и праздничное солнце полилось вниз. Галина стояла на крыльце, босая, в старой шерстяной шали свекрови. Дом душил ее - его запах, шорохи, голоса. Где ты? Простишь ли ты меня еще раз? Я не виновата, у меня не оставалось иного выхода. Мы оба уже не те - не тот Виктор и не та Галина.
Ею вдруг овладело неутолимое, дикое желание увидеть его - бежать вдогонку за ним, за ускользающим поездом, упасть Виктору в ноги, целовать эти новые, чужие для нее шрамы.
-Галочка!
За ней стоял Арам, от него веяло утренним «Шипром», в восточных глазах был неизменный мудрый покой - ни единого упрека за отсутствие завтрака. Галина обернула к нему залитое слезами лицо