-Мигренью в нашей семье все женщины мучились. И я не исключение.
-Болезнь аристократов...
-Только аристократам от этого вряд ли легче. Ты бы... шел уже в самом деле, а?
-Когда в таком случае мы... я тебя увидеть теперь смогу?
Он смотрел на нее так, как будто от ее ответа зависела его жизнь, словно - вдруг - одно грубое слово, как щелчок бича, и она уйдет из его тяжелого, неравномерно тучного тела, похожего на снеговика.
-А зачем?
-Галя, - молодой человек все заметнее нервничал, - ведь я отношусь к тебе особенно. Ведь мы уже говорили.
-Ты говорил, Мотя. А я ничего тебе не обещала, помнишь?
-И что, нет никакой надежды?
-Ты говоришь, как безнадежно больной пациент, - рассмеялась она накрашенными губами, которые прибавляли ей лет, и стала подниматься по лестнице на второй этаж.
-Да, я болен! - крикнул он, когда она скрылась из поля его зрения. -Тобою... болен! И вообще, никуда я не уйду. Буду сидеть вот здесь, пока мы не договорим.
Он вытащил из кармана пальто газету, распластал ее на ступеньке и грузно поместился на ней. Окна домов «итальянского» двора на Квирильской улице потухали одно за другим, и ему вдруг подумалось, что он может умереть прямо здесь, а она утром и не заметит этого, переступив кукольной ножкой через его распластанную тушу.
...В доме было холодно и пахло сыростью. Стенная изразцовая печь уже остыла, и Галина приложила к ней ладони, пытаясь согреться последним теплом.
-Кто там? - в комнату заглянула восточная женщина с девичьей талией - Галина мать. -Идем чай пить. Я и чайник на примус уже поставила. И кавалера своего приглашай - он у тебя на лестнице сидит.
Она задорно рассмеялась. Возраст в ней выдавали только утомленные глаза и на шее - нитка очень ценного жемчуга, какой теперь уже не носили. Она была черкесская княжна, с русским именем Любовь, производным от «Лейла», - седьмая дочь хмурого феодала с Северного Кавказа, который крестил всю свою семью в православие и крестился сам. Впрочем, новая вера в первом поколении оказалась понятием весьма условным - когда Лейла, единственная из всех дочерей, осмелилась пойти против родовых традиций и ответила согласием на предложение польского офицера, проходившего службу на Кавказе, в рядах Царской Армии. Отец для начала крепко выдрал ее за черные лоснистые косы и запер в чулане. Это уже потом они все вместе сидели за столом - князь, насмерть перепуганная дочь и ослепительно белокурый военный с пустозвучным для них именем Вальдемар, из странного места под названием Ольштын и табельной саблей на боку, которая все время ему мешала.
Тем не менее, свадьба состоялась, и князь даже выписал на нее фотографа, который запечатлел молодых в окружении многочисленной черкесской родни и еще более многочисленной детворы в дорогой одежде, но босой, потому что ботинки жали привычные к воле ноги... Братья Лейлы подарили коня - как нарочно, едва объезженного кабардинского жеребца-двухлетку, и лица их были испытующе-напряженными, когда Вальдемар Волонский садился в седло. Но когда, после двух-трех рывков коня в длинном галопе, поляку удалось посадить его на управляемый правильный аллюр, братья зааплодировали, и жених понял, что сдержал экзамен.
Из пятерых детей супругов Волонских в живых остались две девочки-погодки. Пряди волос остальных, умерших в младенчестве, Любовь носила на шее в медальоне.
Когда грянула революция, а большевики просочились на Северный Кавказ, рассеявшиеся по горам после разгрома армии белые офицеры бежали в Грузию; там Вальдемар был принят на службу в оружейный арсенал в Тифлисе и обеспечен казенной квартирой в старом районе на Квирильской улице. «Приезжай с детьми», - писал он жене, но только шестое письмо достигло адресата. Банды большевиков свирепствовали на Северном Кавказе: сыновей князя убили в лесу, жеребца украли, дома соседей запылали в огне. Князь нанял легкую арбу, выстлал ее коврами и усадил в нее дочь с крохотными девочками. Возница ударил по лошадям, и арба, подскакивая на ухабах, загремела прямо к простреливаемой со всех сторон Военно-Грузинской дороге. Их останавливали много раз, но в арбе не находили ничего, кроме старых памятных вещей, которые в нынешние времена было и не продать. Любовь дрожала от гнева и страха, когда руки дорожных разбойников в шапках с большими звездами шарили по ее корсету. И никто из них не догадался запустить руку в корону из уложенных на ее голове кос, в которой были спрятаны драгоценности.
Вскоре после того, как семья воссоединилась, советская власть добралась и до Грузии, однако Вальдемара не тронули, а он, будучи по натуре человеком мягким и внушаемым, начал склоняться к тому, что Октябрьская революция - это новая Весна Народов, и называть себя беспартийным коммунистом. Однако ввиду затянувшейся оттепели в эту самую весну ему пришлось не только отказаться от услуг арсенального денщика, но и выучиться собственноручно шить детям башмаки, в то время, как его жена жгла лампаду и молилась об изгнании шайтана с Кавказских земель. Шли годы, а обещанного советской властью всеобщего счастья все не наступало. Чтобы окончательно порвать с прошлым, Вальдемар сжег в печке свой белогвардейский мундир, а чтобы не разочароваться в настоящем, принялся по ночам писать на русском языке хвалебные стихи о Советском Союзе. Они занимали несколько аккуратных ученических тетрадей и хранились на полке, но поскольку русский язык был для него не родным, а выученным, рифма получалась натянутой, как тетива.