Быстрая же смерть зачастую представлялась некоторым из нас величайшей милостью, но большинство все-таки не хотело умирать, не хотело вопреки всем стараниям палачей. Пресловутая 58-я статья поглотила миллионы людей различных национальностей, сословий и социальных слоев.
Я могу только надеяться, что пройдут года, а может быть даже десятилетия, и правда о нас непременно выйдет наружу и станет известна всему цивилизованному миру. Невозможно поставить к стенке весь советский народ; непременно найдутся такие, как я, кому уже некого терять и нечего бояться, и чья личность неотделима от Лагеря. Потому что даже если человек выживает в нем, он уже никогда не будет прежним, и впрыснутый в его вены яд будет разъедать его изнутри.
А единственно важное и, по всей видимости, нужное, что я могу сделать для Родины сегодня - это сказать ей правду в лицо. От имени всех невиновных по 58-ой».
В конце следовал список фамилий арестованных родственников, тифлисских друзей и всех тех, кого он помнил по заключению. Первым стояло имя Сергея Линдберга.
Виктор выдернул из «Колибри» последний лист. Она ответила усталым старческим скрежетом. Он распахнул окно и впустил рассвет, который вполз медленно, промозглым девственным холодом, а совсем далеко, над воображаемым горизонтом, над парусами новостроек сходились в одну точку темные перистые облака... совсем как когда-то над крышей кирпичного дома в Тифлисе на Виноградной улице.
Еще несколько дней он не выходил на улицу, и, как одержимый, все печатал и печатал под копирку текст романа. Наконец, перед ним на полу были разложены аккуратными стопочками двенадцать экземпляров книги. Главное, ничего не забыть; итак - почти все связи разорваны, скорее всего навредить никому он теперь не сможет, в последние несколько месяцев он перестал отвечать на письма матери и сестры... самое большее - ограничатся их допросом. Ночное небо уже подергивалось кисельно-розоватой зарей. Он накинул плащ поверх сорочки и спустился во двор, в промозглый мертвенный холод еще сонного города.
...Виктор оставлял текст на скамейках в парке, на автобусных остановках, в почтовых ящиках случайных подъездов. Скорее... пока люди не засобирались на работу, и улицы не сделались многолюдны; ему еще необходимо успеть закончить начатое. Он стремительно взбежал по лестнице на третий этаж; около его дверей маячила чья-то тень. Он невольно вздрогнул, но пошел ей навстречу: женщина, с которой он был несколько месяцев назад, а сейчас еле мог вспомнить ее лицо. Размалеванная, как Коломбина, она привалилась к дверному косяку и томно смотрела на него, расстегивая на вялой груди меленькие пуговки. Только бы не погубить это наивное в своей распущенности создание.
-Тебе нельзя здесь оставаться, - зашептал он. - Уходи, беги и не оглядывайся.
-Почему? - она жеманно потянулась и обдала его теплым дыханием перегара. -Я всегда возвращаюсь к тем, с кем мне было хорошо...
-Я уезжаю.
...Он задвинул за собой засов и бросился в комнату, где сделалось уже почти совершенно светло, снял со стены заботливо окантованную фотографию пятнадцатилетней Галины, пару минут напряженно вглядывался в ангельские, еще не тронутые никакими невзгодами черты, затем поджег портрет. Старый картон осыпался легким пеплом, и, в тот момент Виктору показалось, что он совершает самосожжение; это фото было последним напоминанием о ней, и только сейчас он понял, что все кончено. На столе оставался последний экземпляр романа. Виктор спрятал его под паркетом, забил гвоздями для пущей надежности и, не раздеваясь, навзничь лег на постель поверх одеяла.
Первые месяцы после отъезда Виктора Галина все еще не теряла надежды получить от него весточку. Ее внутренний мир был способен вместить в себя семью, мужа, дочь, груз памяти, подруг, родню и его самого, Виктора, такого родного и такого далекого одновременно. У нее было все, у него же не осталось ничего. В глубине души она понимала, что скорее всего связь между ними оборвалась навсегда.
Регулярно приходили письма от Лили; Галина вчитывалась в них и не узнавала стиля золовки, он стал деревянным и формальным. Дважды, с разницей в месяц, обнаруживала в конверте поздравительную открытку по случаю дня рождения, хотя рождение ее миновало давно, еще в феврале. На третий раз, получив все такую же открытку с черными тюльпанами, она стала вертеть ее в руках, в поисках подвоха. Отогнула уголок - две открытки были склеены вместе, и внутри тоже был текст. Она с изумлением надорвала картон. Там значилось: «Витя пропал без вести. Где он и что с ним - нам неизвестно. Мы пытались достучаться до всех возможных инстанций - но его нет нигде, ни живого, ни мертвого. Ты должна была знать. Лиля».