Уютный тифлисский мир с наглаженным бельем и запахом пирогов, казалось, рухнул в одночасье. Вмиг все стало неважно, даже дочь. Счастливой мысли о том, что где-то на этой земле существует Виктор Линдберг, пусть даже и ставший чужим, больше не было. Неужели он мог сам, сам наложить на себя руки? Нет, он бы никогда не сделал этого. «Мама! Какое малодушие!» - вспомнился Галине мужнин возглас, когда в 1937-ом Ольга Николаевна предлагала всей семье добровольно уйти из жизни. Он был слишком мужественным, слишком благородным для такого. Тогда что же? Что же? Узнает ли она когда-нибудь, что с ним произошло?
Уже в сумерках, в домашней одежде и туфлях, с рассыпанными по плечам волосами, не выпуская из рук конверта, Галина шла вниз по улице Энгельса[69]. Еще час... час на то, чтобы овладеть собой... а потом она вернется домой, собранная и бесстрастная, и никто из домочадцев не узнает, что совсем недавно она была близка к безумию. Они не должны пострадать из-за нее и семьи Линдберг. Они ни в чем не виноваты.
...Галина вертелась перед зеркалом в новом платье из черного крепдешина в розанах. Оно очень шло к ней, подчеркивая нежно-пряничный загар, еще не поблекший в сентябре, а покрой выделял замечательный налитый бюст. Успеть бы поносить наряд до холодов, а то - жаль - в будущем году в моду уже войдет другое. Она взяла с подзеркальника сумочку-конверт, кликнула дочь - Боже, когда свекровь перестанет вязать ей эти исполинские банты? - и они вышли в полдневное тбилисское солнце.
Бывают дни, когда природа настолько щедра, что мир кажется беззлобным, как свернувшийся клубком щенок. В такие дни представляется, что судьба должна осыпать людей неистощимым потоком даров, не требуя взамен ничего.
Это утро было таким. Они миновали армянскую церковь святого Геворка, с ее влажными прохладными стенами, и по булыжной мостовой спустились к реке, над которой белыми пятнами мелькали чайки. Галина щурила на свет лучистые серые глаза, досадный ветерок грозился растрепать тщательно уложенную прическу, но здесь было невыразимо хорошо - уже не припекало, но неизбывное кавказское тепло, казалось, струилось от самой земли. Она остановилась у кафе под открытым небом с легкими светлыми столиками.
-Хочешь пить? Да? Ну идем...
Они с Леной уселись так, чтобы открывался вид на Куру.
-А в парк, мама? Я хочу в Му-уштаид, ну пожа-алуйста...
-Не канючь. Посидим немного и поедем. Я столько дел с утра переделала, сил нет, а ты еще...
Отставив мизинец, Галина подняла граненый стакан с грушевым лимонадом. Людей в кафе почти не было, только один мужчина сидел, углубившись в чтение газеты. Галин взгляд лениво заскользил по нему. Знакомый... или показалось? В Тбилиси все знакомые. Нет, пожалуй, нет.
Она отвернулась.
-В па-арк...
-Уже идем.
-Галя, это вы?..
Она вздрогнула, расплескав лимонад на колени. Все-таки знакомый, но кто? Черные волосы, красивая, похожая на львиную, голова. Проседь.
-Не узнаете?
-Нет, - честно ответила она.
-Николай Чернышов Ну помните, Коля, сын вашей соседки по Квирильской. Они еще с вашей матушкой приятельствовали.
Галя поменялась в лице.
-Маркизы? Пани Екатерины?..
Он кивнул. Галина неловко поднялась со стула, оступилась. Он инстинктивно дернул рукой - поддержать.
-Помните, когда вы были еще совсем маленькой, я говорил вам «вы» и целовал ручку, а вас это сердило.
-Как же, помню, помню, - сказала она торопливо, не решаясь ни о чем спрашивать.
-Я освободился три месяца назад и вот - решил приехать.
-Насовсем?
-О нет, нет. На неделю. Знаете ли, очень тянуло сюда. Даже необязательно было с кем-то видеться.
-Вы не изменились.
-Лукавите, иначе бы вы узнали меня.
-Я помню эту историю, - зашептала Галина, оглядываясь на ребенка. Вас ведь увели прямо с паперти польского костела, и мы тогда долго, долго не могли прийти в себя... А Екатерина Николаевна? Она с вами?
-Мама умерла в лагере, кажется, еще в сорок шестом. Я до сих пор не знаю, при каких обстоятельствах. До этого ее поместили в тюремную клинику для душевнобольных, а после она попала в лагерь на Урале. Она изредка писала подругам в Тбилиси, а я ведь тогда был без права... Кстати, еще и о том, что в заключении она встретилась с вашей семьей.
Галины руки похолодели.
-С кем?
-С золовкой и свекровью. Правда, она только упомянула, в контексте того, что «неисповедимы пути Господни». Я читал все это, мне передали корреспонденцию.
-Вы так и не увиделись с ней?
-Нет. И мы ничего не знали друг о друге. Я освободился досрочно, а то, что мамы больше нет, понял, когда получил посылку от Ольги Линдберг - не было ни письма, ничего, что могло навести на эту мысль - только несколько маминых вещей - грошовый медальон, еще оттуда, из польской жизни, и бархатная лента, которую она всегда носила. Может, было что-то еще, но до меня дошло только это. Тогда я понял... И еще... С мной на Соловецких островах был один человек из Тбилиси... тоже без права переписки... немец, Константин Илленер, много меня старше. Он не вынес. Так уж случилось, что я оказался его душеприказчиком. Он взял с меня слово, что если я выйду оттуда, то обязательно отошлю его неотправленные письма. Он все писал и писал какой-то женщине, уверял, что она ждет. Вы не возьмете на себя труд припомнить кого-нибудь...