Галина закрыла глаза.
-Мне не надо ничего вспоминать. Эта женщину зовут Мария?
Николай кивнул.
-Да, фамилия еще такая... редкая. Письма у меня в гостинице, я посмотрю.
-Эта моя подруга.
-Воистину наш городок тесен! Значит, я могу занести их вам... Вот только адрес...
-Я напишу. - Галина черкнула карандашом на газете, оторвала полоску.
-Благодарю. Вы меня очень обяжете.
-Постойте, но как я смогу сказать ей, после стольких лет ожидания... Николай... вы хотите возложить на меня очень неприятную миссию. К тому же, она больна.
Он строго посмотрел на нее.
-Знаете, Галина, - начал он, с осторожностью подбирая слова. - Я, пожалуй, уже разучился мыслить такими категориями. Возможно, там люди черствеют, но с этим ничего не поделаешь. Правда должна оставаться правдой.
Повисла пауза.
-Я еще хотел вас спросить... - деликатно начал Николай - мне, право, неловко, но...
-Что именно?
-Как так счастливо сложились обстоятельства, что в тридцать седьмом вас не тронули? Ведь, насколько мне известно, история семьи Линдберг была похожа на кошмар - сначала расстреляли вашего свекра, затем отчима вашего супруга, а оставшихся - Виктора, мать... и, кажется, Лину - так ее звали? - вывезли?
-Лилю.
-Да.
-Я не знаю, Николай. Могу сказать только одно, что это будет мучить меня всю оставшуюся жизнь. Не знаю.
-Это ваш ребенок? Вы... потом еще вышли замуж?
-Да... Простите, нам пора. Я была рада встрече с вами. Очень, поверьте. Очень.
Она наспех протянула ему свою маленькую руку и, цокая каблуками, быстро пошла в сторону дома. Лена вприпрыжку догнала ее.
-Мама, в па-арк!..
-Не сегодня. У меня разболелась голова.
-Ну, в па-а...
-Прекрати!
Галина нервно теребила сумку. Таблетку пенталгина - и уснуть до вечера, чтобы ни о чем не думать. Но все равно - Линдберги всегда будут ходить за нею следом. От этого ей уже никогда не избавиться.
Солнце уже зашло, и последний тусклый блик ненадолго задержался на узорчатой створке старинной стенной печи. Галина и Маня Якобсон сидели за столом в большой угрюмой гостиной дома Волонских на Квирильской улице. Маня убрала в сумку пачку писем. Было очень тихо. Она прикуривала одну сигарету за другой, сминая окурки в неоправданно большой хрустальной пепельнице.
-Значит, еще в сороковые... - произнесла она хрипло, растирая грудь ладонью. - Если бы я знала тогда, а то каждый день надеялась. Это уже превратилось в одержимость - каждый стук в дверь, каждый шорох - я вскакивала, как безумная: вот, сейчас каким-то чудесным образом появится Константин. Целым и невредимым. Надо было перестать ждать раньше. Бывало, я обвиняла его, злилась, думала, он не хочет писать. Какая нелепость! А знаешь - ведь это все-таки счастье сейчас, несмотря ни на что. Знать, что он все-таки помнил.
-Манечка, уже пятая... не кури ты столько, астма ведь.
-А какое это все теперь имеет значение? - сорвалась на крик Маня и вскинула на подругу выцветшие водянистые глаза. - Если его нет, то нет ни-че-го, понимаешь? И меня - тоже.
-Но... - начала Галина, тщетно пытаясь выдумать смысл для Маниного существования, но не смогла.
-У тебя есть Арам, - продолжала Маня, стараясь унять одышку. - Есть дочь, наконец. Ты состоялась, Галя. И это тебя спасло, когда в твоей жизни не стало Виктора. Ты уже была самостоятельной без него, точнее от него.
-Ты стесняешься сказать - свободной. Кто знает, если бы я тогда согласилась бросить все, взять ребенка и ехать с ним, может, все случилось бы по-другому.
Маня кивнула.
-А ведь у него тогда тоже ничего не осталось.
Галя покачала головой.
-Не настраивай себя на мрачный лад. Может, и у тебя еще все сложится.
Маня рассмеялась коротко и сухо.
-У меня? Сложится? Мне за сорок, и я старая дева. И потом, разве ты не видишь, что я становлюсь инвалидом? Жена-астматичка с вечной шерстяной тряпкой на декольте - это, мягко говоря, мало радости. Да мне уже никто и не нужен. Я привыкла быть одной.
-Но ведь родственники...