-Ах, оставь пожалуйста! Их интересует только моя квартира. И пусть. Все равно. А память Кости я никем не оскверню. Пусть остается единственным.
Она встала и расправила на впалой груди оборку черного платья в горошек. Маня всегда любила носить рюши: они скрадывали угловатость ее форм.
«Она так и осталась романтичным подростком, - подумала Галина. - Еще эти кудри... только теперь наполовину седые».
Маня извлекла из ридикюля тетрадный лист и положила его рядом с полной пепельницей.
-Вот. Это последнее. Написано в период, когда я думала, что он предал. А его уже не было. Никак не излечусь от графомании. Как и от астмы.
Она расхохоталась, смех постепенно перешел в поток надрывного кашля. Галя вскочила, инстинктивно протянув к ней руки, локтем опрокинула графин с водой - голубая скатерть потемнела, а стихи на тетрадной странице начали медленно расплываться.
-Маня, - сказала она нерешительно, - Маня, может, врача?
Та покачала головой и почти упала на стул, зажимая рот платком. Через несколько минут приступ стал утихать; она все еще сидела с запрокинутой головой, а свистящее дыхание, казалось, наполняло собой всю комнату.
-Маня, - Галина присела с ней рядом и испуганно заглянула в лицо. - Господи, у тебя весь рот в крови. Это почему?
Та стерла платком струйку с подбородка.
-Ничего... так уже бывало. Говорили, сосуд лопнул... Я пойду.
Она встала и, нетвердо ступая на старомодных каблуках, пошла к дверям. Галина потянула ее за рукав.
-Ты посиди еще, а?
-Ничего не надо. Только... - она обернулась к Гале, на лбу поблескивали капли пота.
-Да?
-Сохрани у себя половину. То, что я здесь прочитать успела. Со всеми... расстаться не смогу. - она вытащила пожелтевшие письма Илленера. - А то мало ли что... племянники.
Галя закивала.
-Манечка, пообещай мне, что ляжешь на обследование. Завтра же. Хоть о нас подумай. Друзья у тебя еще остались.
-Да, хорошо... хорошо... А стишки все-таки посмотри. Это - последнее.
Манины шаги на ступеньках затихли. Галина промокнула салфеткой лужу на скатерти и осторожно взяла в руки лист с поплывшим текстом. Стихи были искренние, но откровенно плохие, словно внутри у Мани сломалась, наконец, какая-то очень важная, но уже полностью изношенная душевная пружина.
Галина шагала по улице, безуспешно пытаясь спасти от ветра прическу. Он гнал по небу разорванные в клочья облака, и день становился светотенью: то озаренный, то сумрачный.
Маня Якобсон сдержала слово и легла в Михайловскую больницу, но после того памятного вечера на Квирильской Галину не покидало ощущение фатальности происходящего, некой завершенности этой не исполнившейся человеческой судьбы, к которой она невольно оказалась причастна.
-Седьмая палата... - бормотала она, взбираясь по лестнице с корзиной, наполненной фруктами. - Седьмая... должно быть, этаж второй... Вот, семь.
Она коротко стукнула в белую дверь, затем осторожно приотворила ее. Пусто, только полосатый валик матраса на железной кровати.
-Ошиблась. - Галя опустила на пол корзину, которая давно оттягивала ей руку.
-Девушка, кого вам? - из дальнего конца коридора к ней шлепала пожилая нянечка.
Галя улыбнулась. Надо же, до сих пор окликают девушкой. Интересно, до какого возраста удастся сохранить эту благодарную красоту?
-Я... номером палаты ошиблась, - она продолжала улыбаться в подозрительное лицо санитарки. -Я к Марии Якобсон, поступила два дня наз...
Женщина отмахнулась от нее.
-Скончалась. Еще ночью. Астматический статус.
-К-как скончалась? Вы путаете что-то, она же своими ногами пришла в больницу, она же...
-Я никогда ничего не путаю, - с расстановкой отчеканила та. - Знаю, что своими ногами, что на обследование. Но обструкция. Приступ. Лекарства не действовали. Не спасли.
Галя резко отвернулась и почти побежала к лестницам.
-Куда вы? Фрукты...
-Возьмите себе.
Она не сдержалась, расплакалась, сидя на скамье среди буйной зелени в больничном саду. Стихи. Последнее. Вот что, оказывается, значит воля к жизни. Не стало ее, следом ушла и Маня. Надо было уничтожить эти письма мертвого человека с Соловков к чертовой матери, пусть бы и дальше жила надеждами на встречу. Но... Николай тогда сказал, что правда должна оставаться правдой. Не ее воля вершить человеческую историю. А Маркиза любила повторять, что Господни пути неисповедимы.
Ветер по-прежнему превращал сияние дня в светотени. Галина раскрыла пудреницу. Не стоит возвращаться домой в таком виде: тушь пошла грязными потеками, глаза вспухли от слез... Но дома... там ведь голоса, смех, жизнь. Она вдруг подумала о запертой теперь квартире Мани, о ее тетрадях со стихами, которые вскоре выбросят на помойку племянники вместе со всем тем, что Маня звала памятью, а они - хламом; и ей вдруг показалось, что с сегодняшнего дня заработал неумолимый часовой механизм, приближающий ее старость.